Поиск мероприятия:

Дегтярева Тамара Васильевна. Aктеры, в театр Современник

Мы рекомендуем
  • Сказка на ночь

    19 ноября
    в театр Современник

    Купить билеты
  • Кинастон

    19 ноября
    в театр Табакова

    Купить билеты
  • Весы

    19 ноября
    МХТ им. А.П. Чехова (Малая сцена)

    Купить билеты
  • Мадемуазель Нитуш

    19 ноября
    Театр им. Евг. Вахтангова

    1800-6000

    Купить билеты
  • Свадьба

    20 ноября
    в театр Современник

    Купить билеты
  • Три сестры

    20 ноября
    в театр Табакова

    Купить билеты
  • Волки и овцы

    20 ноября
    Театр Мастерская П. Фоменко (Новая сцена. Большой зал)

    Купить билеты
  • Последние свидания

    20 ноября
    Театр Мастерская П. Фоменко

    1500-6000

    Купить билеты

актерБольше трех десятилетий минуло с той поры, но когда я слышу имя Тамары Дегтяревой, всякий раз перед глазами встает одно и то же видение: с горя­щими из-под челки глазами, огненной копной рос­кошных волос, вся — единый порыв, вся — устрем­ленность ввысь, буквально врывалась на подмост­ки Московского театра юного зрителя Джульетта, наша сверстница, обуреваемая не «плотской» стра­стью, а высоким стремлением к идеальной любви. Такой могла быть только эта, первая любовь, когда в пересечении взглядов вспыхивало прозрение: вот он, единственный, данный навсегда!..

В моей жизни это была первая Джульетта (не считая балетной, совсем другим запомнившейся, хотя тоже — на всю жизнь). Потом было мно­го других, но Тамара Дегтярева в давнем спектак­ле Бориса Голубовского осталась в памяти именно теми чертами, что с годами и десятилетиями стали восприниматься как черты ее неповторимой (и да­леко не во всем востребованной) индивидуальнос­ти. Джульетта Тамары Дегтяревой как-то на ред­кость точно совпадала с юношеским ощущением это­го образа, шекспировской трагедии вообще — ее вечности и современности, ее нужности и... смеш­но признаться! — узнаваемой или, скорее, страстно желаемой реальности. Да-да, реальности вот этой самой девочки, которая ради любви готова на жер­твы, на отказ от всего, чем жила до встречи с Ро­мео. Книжные мальчики и девочки (особенно — девочки) послевоенных годов рождения, мы имен­но так и воспринимали Любовь, ожидая ее прихо­да и готовя себя к нему как к некоему явлению высшего порядка, далеко не каждому даруемому...

Странная это все-таки вещь — знаки того или иного поколения, но как много объясняется именно принадлежностью к определенным «десятилетиям рождения»! Совсем недавно во время экзамена по зарубежной литературе в одном из серьезных гума­нитарных учебных заведений Москвы студентка от­вечала на вопрос отчаявшегося профессора, пытав­шегося так или иначе, не мытьем, так катаньем, понять, читала ли его подопечная шекспировскую трагедию: почему Ромео вынужден был убежать из Вероны? «Но ведь он женился против воли роди­телей!» — возмутилась студентка столь бестактно сформулированному вопросу. «А Джульетта? Она-то тоже некоторым образом провинилась перед ро­дителями...» — вопросил несчастный педагог и ус­лышал в ответ: «Так Джульетта же не мужчина...»

Не берусь судить, насколько полно подобная точ­ка зрения характеризует сегодняшних юношей и де­вушек. Но твердо знаю: в Джульетте, какой сыгра­ла ее Тамара Дегтярева, в Ромео, каким сыграл его Юрий Кротенко, было то, что нынешним зрите­лям оказалось бы, наверное, не до конца внятным.

В них не было ни грана инфантилизма, но было глу­бокое чувство ответственности друг за друга, без кото­рого, в сущности, немыслима любовь. А значит — немыслима и трагедия...

Они были нашими современниками со всеми до­стоинствами и недостатками поколения, к которому принадлежали. И был в них порыв, страстность, ус­тремленность к своей цели — через любые прегра­ды, через любые испытания.

Черта, о которой сегодня, спустя несколько де­сятилетий, можно смело сказать как о самой, может быть, резко выраженной в актерском почерке Тама­ры Дегтяревой.

В Театр юного зрителя она пришла после окон­чания Высшего театрального училища им. М.С. Щеп­кина и почти сразу стала звездой. Редкая поста­новка Павла Хомского, бывшего тогда главным режиссером ТЮЗа, обходилась без легкой, порыви­стой, как-то по-особому определенно выражавшей свои личностные позиции Тамары Дегтяревой. Она играла в замечательных спектаклях, которые мы, тогдашние подростки, смотрели по многу раз — в «Наташе» А. Галича, «Мужчине семнадцати лет» И. Дворецкого, «Убить пересмешника» Харпер Ли, «Варшавском набате» В. Коростылева, «Эй ты, здравствуй!» Г. Мамлина — и в каждую свою роль вносила частичку себя самой, юной девушки, вче­рашней школьницы, которая обращалась с подмос­тков к каждой из нас, внимавших актрисе с безус­ловным доверием.

Это доверие просто так не давалось — оно менее всего объяснялось детской банальной влюбленнос­тью в актрису или увлеченностью ее внешностью (что и сегодня вполне присуще подросткам, стара­тельно копирующим манеры, прическу, одежду сво­их кумиров). Дегтярева никогда не была кумиром в том смысле, который мы вкладываем сегодня в это довольно расплывчатое понятие. Она была одной из нас, она была своей. В этом, вероятно, и таился сек­рет той необыкновенной популярности, что сопут­ствовала актрисе все ее тюзовские годы.

Кумир — это во все времена предмет поклоне­ния, обожания. Тамара Дегтярева была на сцене личностью, поступки которой утверждали в пра­вильности собственных выводов, надежд, путей до­стижения цели, заставляли верить в то, что всего можно добиться, если ты обладаешь такими черта­ми, как благородство, цельность, одухотворенность. Она явилась нам личностью в том смысле, в каком каждый из нас хотел ею стать...

Может быть, и даже скорее всего, из дня нынеш­него эти слова и определения кажутся плакатно-ненужными, выброшенными ветром перемен из наше­го бытия. Но они сыграли свою роль в том, как мы взрослели и какими в конечном счете стали. И ни­чего здесь ни перетолковать, ни переменить все рав­но не удастся.

Сейчас, с дистанции времени, кажется, что Тама­ра Дегтярева работала удивительно «жадно»; роль следовала за ролью, ни малейшего перерыва между новыми спектаклями не было, а актриса все больше, все щедрее «выкладывалась», словно боясь, что не­что очень важное у пустится, пройдет мимо.

В ее Наташе из одноименного спектакля по пьесе Александра Галича цельность характера, твердость нравственных принципов отчетливо проглядывали и за той нервической, словно речь шла о жизни и смер­ти, интонацией, что отличала, пожалуй, всех без ис­ключения героинь Тамары Дегтяревой, делая их од­новременно близкими, понятными, но и немного воз­вышенными, отстраненными от будничной суеты. В современных пьесах, шедших на тюзовской сцене в точной трактовке Павла Хомского, актриса, ведо­мая режиссером, но и, без сомнения, руководствуясь собственной интуицией, создавала именно те образы, которые, с одной стороны, соответствовали современ­ности, с другой же — воспитывали, что только на ны­нешний слух звучит выспренне и дико, а тогда суще­ствовало как определенная программа театра вообще и ТЮЗов в частности.

Я думаю, этой программе актерская индивидуаль­ность Тамары Дегтяревой соответствовала идеально.

В спектакле «Варшавский набат» по пьесе Вади­ма Коростылева, где речь шла об одном из величай­ших гуманистов, педагогов XX века, Януше Корчаке, и детях, вместе с ним привезенных фашистами в концентрационный лагерь, Дегтярева играла эпи­зодическую, но очень важную в композиции спек­такля роль одной из женщин-символов, осуждаю­щих войну, смерть, сам этот чудовищный режим, что разделяет людей на «чистых» и «нечистых», уничтожая одних и возвеличивая других. До сей поры я испытываю дрожь от воспоминания, как в луче прожектора возникала эта огненная (не толь­ко по цвету волос) молодая женщина в черном пла­тье со словами: «Я — Неле, я — жена Уленшпи­геля...» В коротком, очень пафосном монологе в стихах жила невымышленная боль, голос актрисы трепетал и почти срывался от живого, человеческо­го волнения, она всей душой стремилась достучать­ся до каждого, выплеснуть в своих словах ужас, страх, предупреждение — многие из нас в ту пору только из этого монолога и узнавали, что значит фраза о стучащемся в сердце пепле Клааса. Разве можно забыть этот маленький эпизод спектакля, в котором о Добре и Зле говорилось определенно, не размыто, где вещи назывались своими именами, а чувства захлестывали, чтобы потом, с течением вре­мени, отстояться и дать свои плоды?

В спектакле по пьесе Игнатия Дворецкого «Муж­чина семнадцати лет» обычная «школьная» темати­ка казалась особенно близкой, внятной, примерен­ной «на себя». Это была, по сути, история гадкого утенка, многажды описанная в литературе, игран­ная на театре. Но что такое чужие истории, когда здесь, на твоих глазах, сейчас, происходит чудо — толстая, некрасивая девочка, на которую никто не обращал внимания, за одно лето, до изнеможения лазая по горам, отказывая себе в самых любимых блюдах, превращается в стройную красавицу, ска­зочную принцессу, предмет страданий всех мальчи­шек из класса!

Казалось бы, для опытной, привычной к звезд­ному репертуару актрисы (а к тому времени Тама­ра Дегтярева уже, без сомнения, была такой, пуб­лика ходила в ТЮЗ нередко именно «на нее») нет ничего особенного в подобном внешнем преображе­нии. Но Дегтярева сыграла в своей героине почти невидимую глазом ломку, подлинную муку несоот­ветствия: девочка стала красавицей, а вся ее пси­хология выстроена на ином — она слишком при­выкла быть незаметной, некрасивой. Слишком при­выкла к тому, что до души ее — богатой, щедрой, страстно взыскующей добра, любви, дружбы, воз­вышенных чувств — дела нет никому. Ведь юность жестока...

Тамара Дегтярева сыграла в «Мужчине семнадца­ти лет», в сущности, уникальную тему, которой мало кто занимался всерьез. Тему, которая возникает и уходит с каждым новым поколением, но редко быва­ет выражена с такой определенностью, с таким пони­манием того, что происходит в душе подростка, как было это в пьесе И. Дворецкого. Тут, впрочем, может быть и еще один немаловажный оттенок.

Спектакли, как правило, оцениваются критикой и публикой, уже перешагнувшей тот возрастной ба­рьер, когда эти проблемы имеют серьезное значе­ние. Мнение подростков чересчур мало значит, ибо оно имеет особенность растворяться в атмосфере того или иного спектакля. А ведь, если вдуматься, в каком-то смысле Тамара Дегтярева эту тему ис­следовала в большинстве своих работ того време­ни, потому что именно этим исследованием очень плодотворно и интересно занимался главный ре­жиссер ТЮЗа Павел Хомский. Личностные черты актрисы во многом совпадали с подобными харак­терами — ломающимися, проходящими через бо­лезненный возрастной барьер, но и пытающимися выстроить собственную систему ценностей, мораль­ных критериев. С переформированием еще не окреп­шей души, с мучительными недетскими мыслями, приходящими всегда ко времени и не ко времени одновременно.

Прошли годы напряженной, в прямом смысле слова, «на разрыв аорты», работы. Но стало оче­видно, что Павел Хомский из театра уходит, даль­нейшая судьба ТЮЗа была непонятна, а в это вре­мя Тамару Дегтяреву пригласили в «Современник» на роль Валентины в пьесе М. Рощина «Валентин и Валентина».

Роль эту актриса так и не сыграла, но ее уход в «Современник» кажется далеко не случайным — так уж исторически сложилось в нашей стране, где ТЮЗы негласно считались театрами «второго сор­та», что артистам хотелось попробовать свои силы в знаменитом театре. Особенно если это легендар­ный «Современник», с превосходным репертуаром, с совершенно особенной репутацией, с изумитель­ной труппой, с уникальной во многом системой вза­имоотношений. К тому же (и это, вероятно, стало главным в решении актрисы) театр, чутко вслуши­вающийся в свое время, тонко различающий его го­лоса и оттенки. Театр, равный Правде. Театр, рож­денный протестом и стремлением к истине.

Приход Тамары Дегтяревой в «Современник» был естественным и закономерным. Сложно пред­ставить себе актрису, более, чем она, отвечающую понятию «современности» в те годы. Но почему-то сложилось так, что Дегтярева не стала в звездной труппе еще одной полноправной звездой. Плотно занятая в репертуаре, она может быть названа ско­рее актрисой, мастерски играющей роли второго плана.

Бессмысленно и бесполезно пытаться анализиро­вать ситуацию, искать правых и виноватых, отвечая на вопрос, почему талант Тамары Дегтяревой оказал­ся востребованным не настолько, насколько мог бы быть. Это ведь не только о ней можно сказать — о многих и многих, имя которым поистине легион. И, подобно булгаковскому Лагранжу, здесь не опре­делишь: «Что же явилось причиной этого? Что? Как записать?..» Скорее всего, Судьба...

Так или иначе, Тамара Дегтярева в «Совре­менник» пришла, работает здесь до сего дня и иг­рает довольно много, успешно. Но такого резо­нанса, как был в ТЮЗе, нет. И кажется почему-то, что и былой жадности к работе тоже нет. Впро­чем, может быть, прошедшие годы сказались и на темпераменте актрисы и, главным образом, на на­шем восприятии театра... Это тема особенная, дос­таточно болезненная, вскользь задевать ее не хо­чется, но проблема нынешнего нашего отноше­ния к театральному искусству, отношения во мно­гом потребительского, обремененного непомерной требовательностью — все более настоятельно тре­бует осмысления самого серьезного. И в частно­сти, когда речь заходит о той или иной актерской судьбе...

Одна из замечательных, на мой взгляд, ее ролей была сыграна в спектакле «Квартира Коломбины» по пьесе Л. Петрушевской. В своей героине по име­ни Бульди Дегтярева раскрывала те черты, что спу­стя несколько лет после премьеры «Квартиры Ко­ломбины» сложатся в четкий рисунок, точнее, ка­рикатуру новой русской дамочки, в одной из экзо­тических стран усвоившей странноватый лоск.

Тамаре Дегтяревой замечательно удалось тонкое, пародийное сочетание простонародности и той «утонченности», которая, наложившись на проис­хождение и привычный образ жизни, порождает истинное чудовище, упоенное собственной «исклю­чительностью». Актриса играла, как принято было некогда говорить, сочно — с отличающими ее ак­терскую индивидуальность страстностью, умением переживать каждую эмоцию на пределе возможно­стей, она буквально купалась в материале Людми­лы Петрушевской, дающей актерам удивительный простор.

Бульди Тамары Дегтяревой была гротескова ров­но настолько, насколько гротесковы могут быть ха­рактеры «начального проявления». Проходит совсем немного времени, и они занимают место в нашей ре­альности, становясь неотъемлемой частью бытия, за­мешанного на хаосе. Хаосе понятий, нравственных ценностей, моральных критериев. И в этом смысле это была изумительная по тонкости и точности актер­ская работа!..

В 1987 году в «Современнике» появился спек­такль «Крутой маршрут» по биографической книге Е. Гинзбург (инсценировка А. Гетмана, постановка Г. Волчек). Тамара Дегтярева играет в этом знако­вом для театра спектакле две роли — Ани Большой, сокамерницы Евгении Гинзбург в Казани, и немки Гретты, с которой судьба сводит героиню в Бутырках. Две женщины, две полярно противоположные судьбы, два характера, раскрыть которые надо за предельно сжатое сценическое время — легкими штрихами, интонацией, скупыми движениями, огра­ниченными пространством тюремной камеры. Здесь от Тамары Дегтяревой потребовалось то ее индиви­дуальное умение, что, думается, отточилось у акт­рисы именно за годы работы на «втором плане».

Аня Большая сидит на верхних нарах, скрестив ноги, величественная и уверенная в себе, словно Буд­да. Из-под рыжей челки сверкают живые, лукавые глаза — они наливаются какой-то особой ироничес­кой яростью, когда взгляд скользит вверх, к потолку «в мелкую клетку», и отчетливо, словно плевок, зву­чит риторическое обращение к Сталину — «ваше ве­личество...». Именно ей, Ане Большой, безыдейной рассказчице анекдотов, искренне сожалеющей, что никогда раньше не интересовалась политикой, этой «занятной штукой», взятой в тюрьму прямо из посте­ли возлюбленного, отданы едва ли не самые важные и горькие слова: «В том, что надо убивать, никто не сомневается. И это — женщины...»

Совсем другая — немка Гретта, коминтерновка, бежавшая из подвалов гестапо, чтобы попасть в под­валы НКВД. Женщина, воспринявшая идеи светло­го коммунистического будущего, грядущего счастья миллионов, интернационализма и равноправия как «Отче наш» — без сомнений и колебаний. И здесь, в дни страшных испытаний, осознавшая, что рухнули кумиры и идеалы всей жизни, Гретта Тамары Дегтя­ревой остается верна самой себе — она черпает силы в той огромной внутренней дисциплине, в том ощу­щении братства всех, что и привели ее в конечном счете именно сюда, в бутырскую беспроглядность...

Последняя по времени роль Тамары Дегтяревой в «Современнике», театре, с которым актриса ока­залась связана долгими десятилетиями, стала роль в спектакле «Три товарища» по роману Э. М. Ре­марка. О спектакле писали довольно много и, на мой взгляд, не совсем справедливо. Что же касает­ся работы Тамары Дегтяревой, редкий критик не отметил ее «добротность» (хотя слово это и не слиш­ком подходит), уверенность в очерченном режиссе­ром Галиной Волчек рисунке. И это, несомненно, так, но необходимо добавить и то, что Тамара Дег­тярева в образе фрау Залесски, хозяйки пансиона, где обитает один из героев Ремарка, с присущим ей мастерством воссоздает не только типаж, но — что гораздо более существенно! — эпоху.

Когда она впервые появляется на сцене, гордо шествуя с ночным горшком в туалет, затянутая в свое платье, схожее с полувоенной формой, тща­тельно причесанная, уверенная в каждом своем дви­жении, марширующая по квартире, словно по пла­цу, — становится и смешно, и страшно. У этой жен­щины на все есть ответ, рекомендация, точное зна­ние о том, что следует делать, а чего не следует. Держась за ручку горшка, словно за древко знаме­ни, она деловито протирает носовым платком нозд­ри и клыки медвежьей головы, украшающей при­хожую, орлиным взором окидывает вверенное ей пространство, и за всей самоуверенностью, за всем самомнением выступает безграничная доброта и ра­стерянность этой женщины, — что же делается с людьми, с городом, с тем космосом, в котором дол­жны царить порядок и дисциплина?.. Ее тщатель­но скрываемое прозрение, что все давно обману­ты, — маска отнюдь не непрошибаемая. И в образе фрау Залесски Тамара Дегтярева раскрывает тонки­ми и точными штрихами характер, сформированный определенным временем, и время, в котором такие вот характеры черпают свою силу и избывают свою слабость.

Парадоксально соединяются в восприятии эта фрау Залесски и Гретта из «Крутого маршрута» — разные женщины, разные судьбы, но эпоха, сфор­мировавшая их обеих, вырисовывается в работе Та­мары Дегтяревой отчетливо, масштабно...

Нельзя не упомянуть и еще одну работу актри­сы, роль, сыгранную в другом, «не своем» театре, но получившую широкий резонанс. О Тамаре Дег­тяревой, воплотившей на сцене Нового театра слож­нейшую фигуру Антонины Ивановны Чайковской, жены великого композитора, было много сказано, много написано. Но мне эта роль представляется очень существенной именно на фоне ее актерской личности, ее пути. Индивидуальность Дегтяревой, ее наиболее масштабные черты оказались едва ли не единственно пригодными для отображения женщи­ны загадочной, мучительной судьбы, память о ко­торой навязчиво стиралась современниками, могила которой не сохранилась.

Она была женой композитора три с небольшим месяца, эта восторженная, влюбленная в его музыку недавняя институтка, жизнь которой, кажется, с са­мого начала окутана мелкой рябью того безумия, что обрушится на Антонину Ивановну в конце дней и за­ставит скончаться в Доме призрения душевнобольных императора Александра III в возрасте 59 лет.

В программке к спектаклю приведены поистине ошеломляющие слова современника о похоронах Чай­ковского: «Чтобы видеть, как гроб вынесут из со­бора, я вышел несколько раньше. Слева стояли две колесницы и три ландо, переполненные венками, — целый поток живых, искусственных, металлических, фарфоровых венков... Я отворачивал одну за дру­гой черные и белые ленты, каскадом ниспадавшие вниз, и прямо вздрогнул от надписи: «От боготво­рившей его жены». Я читал и слышал, что семью Чайковского составляли братья и племянники. А в московской газете своими глазами видел: «Чайков­ский умер неженатым...» Но все же как мало зна­ли о женитьбе Чайковского, когда жена его — ко­ренная и постоянная московская жительница, а су­ществование ее отрицалось...»

Думаю, что в каком-то смысле именно эти слова стали путеводной нитью к образу для режиссера и актрисы.

Жалкая, несчастная женщина, с нелепым чемода­ном, в шляпке с вуалью, сбитой набок, она появится, тяжело дыша, в начале спектакля «Гадина» (компо­зиция, постановка и сценография Андрея Сергее­ва), пробежав через зал, выкрикивая какие-то фра­зы, по ступенькам вскарабкается на подмостки и — на протяжении полутора часов затянет зрительный зал, словно в ловушку, в свою страшную жизнь, где реальность мешается с кошмарными снами, ли­ца-призраки витают над обессмысленными словами, оправдания сменяют обвинения...

В этом моноспектакле, выстроенном на письмах, воспоминаниях Антонины Ивановны и на личном деле больной, Тамара Дегтярева выплескивает, ка­жется, всю нерастраченную годами и десятилетия­ми страсть актрисы, рожденной для больших ролей. Она живет на подмостках откровенно преувеличен­но — все те черты, что захватывали в ее тюзовских спектаклях, как будто укрупняются, предстают рас­смотренными под лупой. Разумеется, благодатен для этого сам материал — история жизни женщи­ны, что медленно сходила с ума, погружаясь в ту бездну, где уже неразличимы сон и явь, добро и зло, былое и не бывшее. И Тамара Дегтярева ни на миг на протяжении спектакля не сбивается на кон­статацию — она проигрывает, проживает процесс полностью, до донышка, до ощущения абсолютной исчерпанности содержания.

Содержания не конкретной пьесы, а конкретной жизни, «существование которой отрицалось»...

Конечно, хотелось бы надеяться, что эта работа откроет для Тамары Дегтяревой какую-то новую страницу творческой биографии, потому что роль Антонины Ивановны Чайковской показывает сего­дняшние возможности актрисы. То, что было да­но ей природой, помноженное на «школу ТЮЗа»,

«школу Павла Хомского», десятилетия спустя, бла­годаря «Современнику», наполнилось богатым сце­ническим и жизненным опытом. Не так много есть у нас актрис, способных столь органично существо­вать в сложном жанре моноспектакля. Тамаре Дег­тяревой это удалось.

Эта артистка, как мне кажется, не изменилась в главном: она по-прежнему вся — порыв, страсть, устремленность к идеалу. Только вот понятие «идеа­ла» стало иным. Может быть, это и есть те пресло­вутые «ножницы», что мешают актрисе раскрыться в полной мере?..

Сегодня Тамара Дегтярева играет в своем, став­шем родным, «Современнике», преподает актерское мастерство во ВГИКе, но, думая о ее судьбе, не мо­гу отделаться от смутного ощущения неполноты, за­ставить себя так или иначе завершить эту попытку творческого портрета. Актриса полна сил, энергии, в ней сохранились поразительная свежесть эмоций и столь же удивляющая страсть их проявления. Мо­жет быть, впереди у нее — та самая главная роль, в которой все нажитое, наработанное переплавится в большое содержание, достойное этого большого дарования? Ведь сегодня она репетирует Анну Кен­неди в «Марии Стюарт», которую ставит на сцене «Современника» известный литовский режиссер Римас Туминас, готовится сыграть комедийную роль в пьесе Николая Коляды.

Дай-то Бог... Ведь Тамара Дегтярева, умножив свое мастерство, развив природой данный талант, каким-то поразительным чудом сохранила очень важные, резко отличающие эту актрису от многих черты — уникальный темперамент и столь же уни­кальную страсть к подмосткам...

В сегодняшнем репертуаре одной из ведущих актрис театра - Анфиса в "Трех сестрах" А.П.Чехова, миссис Пирс в  "Пигмалионе" Бернарда Шоу, фрау Залевски в "Трех товарищах" Эриха Марии Ремарка, Гретта и баба Настя в "Крутой маршрут" Евгении Гинзбург, Евдокия в спектакле «Время женщин» Елены Чижовой.

Отзывы зрителей
Пока никто не оставил отзывов об актере (Дегтярева Тамара Васильевна). Вы можете стать первым
Оставить отзыв
Имя *
Текст *
Введите защитный код *
 

Москва, Чистопрудный бульвар, д.19А, Московский театр

Мы принимаем к оплате