Поиск мероприятия:

Гафт Валентин Иосифович. Aктеры, в театр Современник

Мы рекомендуем
  • Сильфида

    28 июня
    Продажа билетов в Большой театр (Новая сцена)

    от 2000

    Купить билеты
  • Бал-маскарад

    29 июня
    Продажа билетов в Большой театр (Основная сцена)

    Купить билеты
  • Ариадна на Наксосе

    29 июня
    Продажа билетов в Большой театр

    Купить билеты

актерСреди множества талантливых актеров Валентин Гафт занимает свое особое место. Я знаю его дав­но, с тех пор, как он учился в Школе-студии име­ни Вл.И. Немировича-Данченко при Художествен­ном театре. И тогда уже он выделялся не одним своим ростом и статной, мужественной фигурой, но и каким-то необузданным, взрывным темперамен­том, мирно сосуществовавшим с легкой, почти дет­ской ранимостью.

Я редко встречал человека более неуравновешен­ного, вечно сомневающегося в том, что он делает. И это не маска, не игра, а сущность личности, ко­торая носит такую грозную фамилию и славится не только своими актерскими созданиями, но и точны­ми, убийственными эпиграммами на многих извест­ных актеров, режиссеров, драматургов.

При этом Гафт не перестает оправдываться. Ока­зывается, он давно уже не занимается этим делом. Просто какие-то злые, нехорошие люди сочиняют свои четверостишия и сваливают все на него. А он ни в чем не виноват...

Если говорить честно, Гафт — действительно доб­рейшее существо. Он всегда найдет повод, чтобы под­держать другого словом и делом, хотя никогда не был ни депутатом, ни делегатом, разве что исправно пла­тил и платит, наверное, до сих пор членские профсо­юзные взносы.

Гафт молниеносно и болезненно реагирует на лю­бые проявления хамства и несправедливости. И здесь он не умеет ничего просчитывать, а действует немед­ленно, как подсказывает ему совесть. Иногда реакция его бывает далеко не адекватной самим событиям. И спустя какое-то время он, может быть, и поймет, что «перехлестнул», но ни за что не сознается в этом даже себе самому!

Валя был замечательным сыном. Никогда не за­буду, как много лет назад встретил его поздним ве­чером возле Дома актера: в больнице умирал от рака его отец, и Валя, тогда еще никому не извест­ный молодой актер, носился по городу в поисках ложки черной икры, будто от нее и в самом деле зависела жизнь любимого человека. А позже он точ­но так же продолжал заботиться о маме, которая ушла из жизни сравнительно недавно.

Галина Волчек как-то верно заметила: в «Совре­меннике» Валю одни любят безоговорочно, дру­гие — с оговорками. Но и те и другие, безуслов­но, его уважают, а главное — гордятся им. Это очень точное наблюдение. В каждом театре необ­ходимо иметь хотя бы одного такого человека. Его присутствие делает невозможным царство беспреде­ла, от которого страдает наше общество в целом.

Подобных людей обычно называют совестью кол­лектива. Это звание нельзя получить, его можно лишь заслужить ценой всей жизни. Такова, на мой взгляд, была роль Ростислава Яновича Плятта в Театре имени Моссовета. Как и Гафт, он был че­ловеком беспартийным, никаких должностей и по­стов не занимал, но снискал всеобщее доверие и любовь.

За сорок лет, прошедших с того времени, когда Гафт окончил Школу-студию при МХАТе, он сме­нил несколько коллективов: Театр на Малой Брон­ной, имени Моссовета, «Ленком», Сатиры и вот с 1969 года тридцать с лишним трудится в «Современ­нике», куда пришел по приглашению одного из сво­их педагогов — Олега Ефремова — незадолго до того момента, когда тот сам перебрался отсюда во МХАТ.

Валентин Иосифович, в сущности, счастливый человек. С первой же попытки, без всякой протек­ции выдержал огромный конкурс во мхатовскую школу. Учился у самого Василия Осиповича То­поркова! Из театра в театр переходил тихо, без скандалов, действительно по собственному жела­нию, сохраняя при этом хорошие отношения с то­варищами и руководством, вспоминая всех только добром — от Завадского, Орловой, Плятта, Ма­рецкой, Раневской, Мордвинова, Гончарова, Плучека, Эфроса, Товстоногова до Волчек, Толмачевой и Кваши, с которыми работает и по сей день.

И в кино Гафт остается верен себе. Потому с ува­жением говорит о Михаиле Ромме. Он встретился с ним, будучи еще студентом, на съемках фильма «Убийство на улице Данте». И о Борисе Барнете, и о Леониде Лукове, и об Эльдаре Рязанове.

Слушаешь его или читаешь опубликованные его интервью и диву даешься: такой добрый человек! Откуда же тогда берутся эти злые, убийственные по меткости эпиграммы?

Я видел все театральные работы Гафта, знаю не­которые его фильмы и телепостановки. И не пере­стаю удивляться тому, как он умеет, оставаясь са­мим собою, до того перевоплощаться в образ, что порою кажется: все, это вершина, в следующий раз актер обязательно вынужден будет повториться!

Беру, к примеру, две его роли в «Кабале свя­тош» М. Булгакова. В спектакле у Анатолия Эф­роса в «Ленкоме» он играл маркиза Д'Орсиньи по прозвищу «Одноглазый, помолись!». Болезненное самолюбие, постоянная готовность ввязаться в дра­ку, вздорность как принцип существования — все это превращало образ пьесы в одно из главных дей­ствующих лиц спектакля. С тех пор минуло много лет, а я и сегодня отчетливо помню выражение лица маркиза с перекошенным от злобы ртом, с закры­тым черной повязкой глазом и рукой, нервно сжи­мающей эфес шашки.

Судьбе было угодно, чтобы Гафт снова встретил­ся с той же пьесой Булгакова, но уже в «Совре­меннике», где спектакль поставил Игорь Кваша. На этот раз ему досталась роль Людовика. Его играли различные актеры, сообщавшие «королю-солнцу» самые невероятные черты характера, хотя все они, казалось бы, опирались на один и тот же образ, сочиненный Булгаковым. Скорее всего, здесь про­явились веяния времени с их постоянными колеба­ниями в отношении к монархии.

Гафт увидел в Людовике человека умного, хитро­го, подозрительного, наблюдательного. Ему достав­ляет особое удовольствие глумиться над Мольером. Он одновременно и побаивается великого комедиог­рафа, и ни во что не ставит его. Трапеза в присутствии Мольера, во время которой Людовик аккуратно рас­правляется с цыпленком, дорогого стоит. Плотояд­ность монарха — еще одна деталь, дополняющая его характеристику.

Не удивлюсь, если в третий раз Гафт сыграет в этой же замечательной пьесе роль самого Молье­ра, ибо применительно к нему трудно говорить о границах амплуа. Ведь он играл шекспировского Отелло, гоголевского Городничего, гончаровского Адуева-старшего, чеховских Вершинина и Фирса, симоновского Лопатина, графа Альмавива Бомар­ше, Генриха IV Пиранделло, Джорджа Олби, Глу­мова Салтыкова-Щедрина.

Называю наиболее удачные работы актера и за­вершаю этот перечень одной из последних ролей — писателя Рахлина в спектакле «Кот домашний сред­ней пушистости» — трагикомедии из жизни худо­жественной элиты эпохи застоя, когда Союз писа­телей был превращен в министерство литературы, призванное разделять и властвовать, определяя ти­ражи изданий, распределяя все — от квартир, ма­шин, дач, госпремий и орденов до мест на кладби­ще и меховых головных уборов.

Последнее, собственно, и стало сюжетом для пье­сы, герой которой и был досрочно сведен в могилу этой самой системой распределения благ, когда вдруг вознамерился вступить с ней в поединок. Привыкший «годить» (от «угождать») начальству Рахлин безбедно прожил жизнь, не отличаясь осо­бым талантом. Он относительно регулярно издавал­ся и был широко известен в узких кругах, где даже завоевал какое-то положение. Правда, не такое, как те, кто имел право на норковую или пыжиковую шапку: ведь Рахлин не входил в состав секретари­ата правления, в эту райскую группу, допущенную до кущ, где каждый мог получить столько благ, сколько был в состоянии унести. А если собствен­ных сил не хватало, на помощь призывались домо­чадцы — от жены, детей, внуков и тещ до эконо­мок и личных водителей.

Гафт играет Рахлина так, будто всю жизнь знал этого человека, видел его в разных ситуациях, на­блюдал, как тот ловчил, приспосабливался, юлил и дома, и в Союзе писателей. Но при этом старался убедить себя самого, не говоря уже об окружаю­щих, что он — человек независимый, свободный от суеты сует и всяческой конъюнктуры. Именно это-то и погубило героя Гафта, когда он из-за пустяка попытался пойти против течения: все рухнуло в ту же минуту.

Многие, кто писал о Гафте, рассказывали, будто он никогда не бывает доволен собственными рабо­тами, что не мешает ему, правда, иногда сказать: «Слушай, старик, приходи завтра в театр. Я, кажет­ся, начал что-то понимать в этой профессии».

Мне тоже доводилось слышать нечто подобное от него. Но если затем я говорил ему, что он был прав, Валя искренне сердился и упрекал меня в комплимен­тарности, в отсутствии принципиальности, на худой конец, в недостаточной компетентности.

И я не обижался, ибо и это он делал искренне, от души. К тому же я всегда помнил, что Гафт — один из немногих актеров такого положения, кто никогда не пробовал «баловаться» за режиссерским столиком, что само по себе, согласитесь, вызывает не только удивление, но и уважение.

Последние годы, когда все актеры только то и делают, что, как Колобок, куда-то перемещаются, Гафт словно прирос к одному месту и, судя по все­му, никуда «перекатываться» не собирается, демон­стрируя завидное постоянство не иначе как из духа противоречия, свойственного ему во всем.

Кстати, об этом самом духе противоречия. Я не раз и не два писал о Гафте. О нем давно бы уже надо было издать монографию. Но мне захотелось сегодня рассказать о случае, который имел место сравнительно недавно и который точно характери­зует Валю.

Несколько лет назад «Современник» поставил пье­су Н. Коляды «Мы едем, едем, едем...». Спектакль до сих пор имеет успех у определенной части зрите­лей, на него трудно достать билеты. (Положа руку на сердце, не могу не сказать, что я никогда не видел ни большего позора, ни большей пошлости.)

На другой день ответственный сотрудник театра, славящийся своей манерой сладостно-подобострастно говорить с теми, от кого что-то зависит, и, напротив, хамить всем остальным («С лакеем он лакей,/ с та­тарином — татарин,/ с лакеем барин он, / ас бари­ном лакей»), поинтересовался как бы между прочим моим мнением, и я честно все ему высказал.

Прошла неделя, появилась моя статья. Раздает­ся звонок. Разгневанный сотрудник позволил себе сделать мне выволочку.

Но, помилуйте, разве на прошлой неделе я сказал вам что-нибудь другое?

Да, верно, но я подумал, что этим дело и ог­раничится.

Простите, но я не несу ответственности за ваши догадки.

Тогда имейте в виду — никто из нашего теат­ра не придет на ваш вечер, посвященный 100-летию Раневской!

Ради Бога, но при чем здесь Раневская? Это же я написал статью, а не она.

Да, но вечер-то в Театре имени Моссовета де­лаете вы, одним словом, ноги нашей там не будет!

Все было бы ничего, если бы я не условился за­ранее как раз через этого самого клерка о пригла­шении Марины Нееловой, в тот момент находив­шейся по семейным обстоятельствам в Париже, об ее участии в вечере.

—        Неелова прилетит, но и она вряд ли придет к вам все по той же причине.

И на другом конце провода раздалось до боли знакомое хамское: ту-ту-ту...

С нетерпением дожидаюсь прибытия самолета из Бурже. Не сомневаюсь, что милейшая, интеллигентнейшая Марина Станиславовна обязательно при­мет участие в нашем гала-концерте: ведь она специ­ально из-за этого на три дня раньше возвращается в Москву.

Простите, но я еще не совсем проснулась. К тому же мне сказали, что сегодня вечером у нас в театре назначен какой-то срочный ввод.

 Какой ввод? Ведь сбор труппы — только че­рез три дня!

И тогда изысканно-светский тон мадам Ранев­ской, только что прибывшей для продажи вишне­вого сада из Парижа, неожиданно снижается до вполне понятной, бытовой интонации.

—        Вы меня простите, я действительно хотела быть на вечере. Но в мое отсутствие здесь вышла какая-то ужасная статья о нашем театре, и Галя сказала, что только ее личные враги могут принять участие в этом празднике. А я в какой-то степени дорожу своим положением в театре и просто наши­ми личными отношениями с Галиной Борисовной. А Фаина Георгиевна — мудрая, добрая, безуслов­но меня поймет и простит. Так что вы не расстра­ивайтесь, пожалуйста...

Из «Современника» на вечере Раневской еще дол­жен был выступить Гафт. Но у него третий день глухо не отвечает телефон. Ровно в 19 часов со сто­роны зрительского подъезда появляется знакомая фигура, которую не заприметить невозможно. То ли от отчаяния, то ли от радости начинаю его бить (я — Гафта?!?). Он смотрит на меня как Гулливер на взбесившегося лилипута и спокойно спрашивает: ты что, здоров?

Я, как могу, объясняю историю с Нееловой, а он в ответ:

— Да, мне тоже по телефону был дан настоятель­ный совет с просьбой в знак солидарности не высо­вываться. Но, во-первых, я не понял, с кем это я должен солидаризироваться? А во-вторых, Ранев­ская-то тут при чем? Она ведь гений, какие чувства, кроме восторга, такой человек может вызвать? Я их очень далеко послал, и вот, как видишь, перед то­бой, хоть и ужасно разбит радикулитом, но тут уж дело принципа: или они нас, или мы их! Понял, старик?

А в бокс в следующий раз я научу тебя играть по-настоящему. В тебе определенно проснулись ка­кие-то бойцовские качества, — ободряюще-весело сказал Валя и мирно удалился за кулисы.

 Сейчас в репертуаре актера такие роли, как Он в спектакле «Заяц love story» Николая Коляды, Фирс в «Вишневом саде» А.П. Чехова, Веллер Мартин в «Игре в джин» Дональда Лее Кобурна.

Отзывы зрителей
Пока никто не оставил отзывов об актере (Гафт Валентин Иосифович). Вы можете стать первым
Оставить отзыв
Имя *
Текст *
Введите защитный код *
 

Москва, Чистопрудный бульвар, д.19А, Московский театр

Топ-мероприятия
Мы принимаем к оплате