Поиск мероприятия:

Волчек Галина Борисовна. Aктеры, в театр Современник

Мы рекомендуем
  • ПЛАТОНОВ

    17 сентября
    Билеты в театр Сатиры (Основная  сцена)

    Купить билеты
  • Королевские игры

    17 сентября
    Билеты в театр Ленком (театр Ленком)

    2000-5500

    Купить билеты
  • Моя прекрасная леди

    17 сентября
    в театр Табакова

    Купить билеты
  • Самое важное

    17 сентября
    Театр Мастерская П. Фоменко (Мастерская Фоменко)

    5000-8000

    Купить билеты
  • Завещание Чарльза Адамса

    17 сентября
    Театр Мастерская П. Фоменко (Новая сцена. Большой зал)

    Купить билеты
  • Дуэль

    17 сентября
    МХТ им. А.П. Чехова (Малая сцена)

    1000-3000

    Купить билеты
  • Механика любви

    17 сентября
    МХТ им. А.П. Чехова (Новая сцена)

    Купить билеты
  • Человек из рыбы

    17 сентября
    МХТ им. А.П. Чехова (Основная сцена)

    Купить билеты
  • РЕВИЗОР

    17 сентября
    Малый театр (Основная сцена)

    1200-4000

    Купить билеты
  • ВСЕГДА ЗОВИТЕ ДОЛЛИ!

    17 сентября
    Малый театр (Сцена на Ордынке)

    Купить билеты
  • Ревнивая к себе самой

    17 сентября
    Театр им. Евг. Вахтангова (Новая сцена)

    2000-2500

    Купить билеты
  • Бовари

    17 сентября
    Театр им. Евг. Вахтангова

    Купить билеты
  • Пьяные

    18 сентября
    МХТ им. А.П. Чехова (Малая сцена)

    1500-2500

    Купить билеты
  • Лёха

    18 сентября
    МХТ им. А.П. Чехова (Новая сцена)

    Купить билеты
  • ДЕТИ ВАНЮШИНА

    18 сентября
    Малый театр (Сцена на Ордынке)

    1500 - 3000

    Купить билеты
  • Визит старой дамы

    18 сентября
    Малый театр (Основная сцена)

    Купить билеты
  • Скамейка

    19 сентября
    в театр Табакова

    Купить билеты
  • Кинастон

    19 сентября
    в театр Табакова

    Купить билеты
  • Заходите-заходите

    19 сентября
    Театр Мастерская П. Фоменко (Мастерская Фоменко)

    2500-4500

    Купить билеты
  • Король Лир

    19 сентября
    Театр Мастерская П. Фоменко (Новая сцена. Большой зал)

    Купить билеты

актерЕдинственный театр в жизни Галины Волчек«Современник». Думаю, что за этой банальной фра­зой стоит не просто жизнь, а определенным обра­зом сформированный характер, особое в каком-то смысле мироощущение. За ней стоит судьба.

Если бы эта актриса милостью Божией сыграла в кино всего только две роли — Регану из козинцевского «Короля Лира» и переводчицу из данелиевского «Осеннего марафона», — она уже вошла бы навсегда в историю отечественного кинематографа как звезда первой величины, потому что поразительный диапазон таланта Галины Волчек, органичность суще­ствования в высокой трагедии далеких веков и ском­канной, стертой трагедии сегодняшних дней — поис­тине удивительны.

По-моему, ни одна из работ Галины Волчек в кино не осталась без внимания критики и зрите­лей — что бы актриса ни играла, она была на ред­кость достоверна и в то же время за каждым ее образом угадывался не отдельный характер, а ти­паж, явление. Но вот парадокс — в «Энциклопе­дическом кинословаре» Галина Волчек не указана ни в основном блоке, ни в дополнительном. По­чему?

Театральная актриса, режиссер, она снималась не слишком много по сравнению с другими артис­тами того же «Современника», но каждая ее кино-работа была подлинной жемчужиной. Разве мож­но забыть эпизодическую роль Волчек в фильме Э. Рязанова «Берегись автомобиля!» — монументаль­ная дама в черных очках, желающая любой ценой получить импортный магнитофон! Она вклинивает­ся в любую щелочку, отвоевывает свое простран­ство в жизни, не меньше; отвоевывает свое пра­во слушать запись советских песен на западной, и только западной технике! Какой узнаваемый и ка­кой точный характер...

Это качество — типажная узнаваемость и точ­ность — отличало и большинство театральных ро­лей Волчек, но почему-то не дает покоя мысль о том, что Волчек-актрисе все-таки недодано критиками. Несколько ее ролей, таких, как Нюрка-хлеборезка в розовских «Вечно живых», Тамара в спектакле по пьесе А. Зака и И. Кузнецова «Два цвета», Амелия в «Балладе о невеселом кабачке» Э. Олби, Лямина в володинском «Назначении», Грачиха в «Без креста!» В. Тендрякова, Анна Ан­дреевна в гоголевском «Ревизоре», Марта в спек­такле «Кто боится Вирджинии Вулф?» по Э. Олби, были с достаточной тщательностью проанализи­рованы, отмечены, осмыслены. Но и из лучших статей о Галине Волчек не возникало ощущения це­лостного пути, глубокой логичности, выстроенности единого и цельного облика на пути от роли к роли.

Может быть, это произошло оттого, что в после­дние годы (и даже десятилетия) Галина Волчек игра­ет мало, но много ставит? Вероятно, хотя именно в этом сочетании можно и должно искать все ту же «ло­гику перехода», в которой, в сущности, не было перехода, а была общая протяженность единого пути.

И когда задумываешься о судьбе Галины Вол­чек, носящей вполне конкретное имя — «Совре­менник», это ощущается особенно остро, потому что четыре с половиной десятилетия жизни театра, возникшего как вызов группы молодых, энергич­ных, страстно жаждущих действия людей не толь­ко официозному искусству, но и обществу, в кото­ром им довелось взрослеть, формироваться, жить, создали неповторимую ауру, магнетизм которой не исчерпан до конца и ныне.

Другой вопрос, что верной тому духу, тому маг­нетизму осталась сегодня едва ли не она одна, Га­лина Волчек. И в этом заключается, как мне кажет­ся, некая двойственность, которую художественный руководитель сегодняшнего «Современника» ощу­щает так остро, болезненно.

Театр «Современник» по-прежнему горячо лю­бим зрителями — каждый вечер у освещенных две­рей этого здания на Чистых прудах толпятся счаст­ливцы с билетами и приглашениями, несчастливцы с надеждой урвать случайный лишний билетик. И происходит это отнюдь не только на премьерных спектаклях, но и на вполне рядовых, идущих много лет. Каждая премьера театра обсуждается, описывается критиками, не проходит бесследно, как многие премьеры многих московских театров. В чем же дело? Откуда берется ощущение неполноты или недосказанности?

Может быть, оттого, что это уже совсем не те зрители, что приступом брали двери театра, от­крывшегося на площади Маяковского; не те, что осаждали все возможные входы бывшего кинотеат­ра «Колизей»? Но подобное происходит почти во всех театрах — и в тех, что были символом време­ни, и в тех, что были символом официоза. Да, из­менился зрительный зал, изменилось время, и, как бы трудно ни было с этим смириться, по-другому быть все равно не может. «Все течет — все изме­няется», — не нами сказано, но и нами, как абсо­лютно каждым поколением, выстрадано, никуда от этого не уйти.

По большей части зрители сегодняшнего «Совре­менника» — люди иных поколений, приходящие сюда, чтобы приобщиться к той, давней, былой ре­путации театра.

А театр стал совсем другим.

Стоп! Не в этом ли главная проблема, которую сознательно или интуитивно пытаются игнориро­вать и критики, и театр? Не в том ли, что Галина Борисовна Волчек, отнюдь не в переносном смыс­ле положившая жизнь на легенду, не может и не хочет с ней внутренне расстаться, приняв реаль­ность? Я думаю об этом совсем не с иронией, на­оборот, с точным ощущением, что проблема реаль­на. Нам свойственно удерживать время в своей па­мяти, а значит — и в жизни. Мы готовы перенести любую боль, кроме боли расставания с тем, что бы­ло и осталось равным жизни...

Тот, кто в состоянии был понять и оценить со­всем непростой путь сегодняшнего «Современника», «Современника» Галины Волчек, — остался здесь надолго, может быть и навсегда, прикипев к репертуару, актерским именам, живой жизни сегодняш­него театра не как продолжения легенды, а как са­мостоятельного явления.

Тот, кто пришел сюда в поисках не пережитого собственным опытом, а только лишь вычитанного, слышанного прошлого, — не в состоянии ничего об­рести. Тот уходит, в недоумении пожимая плечами. И это естественно.

Естественно для многих, только не для Галины Волчек, обиженной на критиков (в основном моло­дых, недостаточно чутких к живой жизни живого театра, к ее движению, переходам, сменам настро­ения), в основном почему-то не устающих срав­нивать «Современник» Волчек с «Современником» Ефремова, который они если и видели собствен­ными глазами, то уже на излете, в момент ухо­да Олега Николаевича во МХАТ. Сравнивать, не учитывая, быть может, самого главного обстоятель­ства.

«Современник» был властителем дум поколения. Он возник с негласной претензией на эту власть и выстрадал, выстоял ее, укрепляя на протяже­нии долгих лет, когда, вспоминая А.И. Герцена, мы жили «с платком во рту». Позже само это понятие — «властитель дум» — утратило целост­ность, распылившись, измельчившись. Стали воз­никать иные властители; они были талантливыми, яркими, манящими, но вторыми, следующими. И. главное, они оказывались властителями на час. Во многом их путь был проложен именно «Современ­ником» — это понимали все. И те, кто оставался с «Современником». И те, кто уходил на Таганку, к Г. Юденичу, позже — на Юго-Запад, в подва­лы, на чердаки... Разумеется, я ни в коей мере не сравниваю перечисленные и оставшиеся за рамка­ми скупого перечисления театры и театрики ни с «Современником», ни даже между собой. Они бы­ли естественным порождением эпохи, но они ни­когда не были близнецами.

И настало время — наше смутное время, когда роль властителя дум отменила самое себя, пото­му что невозможно стало властвовать над разбро­дом мыслей, эмоций. То, что некогда объединяло людей, стало причиной их жесткого и жестокого разъединения. Это сильно сказалось на жизни те­атров, сильно и порой резко, непредсказуемо.

Изменился и «Современник», но как-то особен­но болезненно для тех, кто с первых дней был в этом театре. Для его основателей.

Галина Волчек приняла тогда «Современник» не столько по собственному желанию, сколько по еди­нодушному требованию труппы, видевшей и ценив­шей в этой высокоодаренной и опытной актрисе, интересно и сильно заявившем о себе режиссере подлинного лидера. Ведь еще до ухода Ефремова, происшедшего в 1970 году, появились спектакли режиссера Галины Волчек, которые были воспри­няты тогда с невероятным энтузиазмом, а сегодня, три с лишним десятилетия спустя, кажутся поисти­не звездными часами «Современника».

В 1966 году Волчек поставила «Обыкновен­ную историю» (инсценировка В. Розова по рома­ну И.А. Гончарова). Об этом удивительном спек­такле было сказано и написано очень много, порой и годы спустя о нем вспоминали критики, писате­ли, театральные деятели, бывшие свидетелями, в сущности, уникального явления, когда классичес­кий отечественный роман представал с подмостков не просто живым, легким и упоительным ощуще­нием былого, но и тонким, ироническим предска­занием будущего.

Не гончаровских героев — нас, заполнявших зри­тельный зал и, затаив дыхание, внимавших такой «обыкновенной истории» жизни молодого человека, чьи книжные идеалы не выдержали столкновения с обыденной реальностью. Реальностью, в которой людей подстерегают иные ценности, иные взаимоот­ношения, иные критерии.

Может быть, это просто фантазия, навеянная воспоминаниями об одном из любимейших спектак­лей не только этого театра, но моей юности? Не знаю, но есть нечто фатальное в том, как финал «Обыкновенной истории» Галины Волчек перерос в реальность (уход из «Современника» Олега Та­бакова, юного, восторженного Александра Адуева). И уже из нее шагнул в другую «Обыкновенную ис­торию» — воплощенную десятилетия спустя в Те­атре-студии под руководством Олега Табакова, где Олег Павлович сыграл Адуева-старшего. А Миха­ил Козаков, дядюшка Адуев современниковского спектакля, уехав из страны и вернувшись вновь в Россию, сыграл Шейлока в спектакле Театра име­ни Моссовета «Венецианский купец» в постановке Андрея Житинкина.

Может быть, отдаленное предчувствие этих вит­ков судьбы было смутно предугадано (или напро­рочено?) Галиной Волчек? Кто знает...

Тем не менее из дня сегодняшнего все эти при­чудливые переплетения, пересечения, игра случая и судьбы воспринимаются настолько тонко и точно предугаданными и иронически-печально осмыслен­ными, что становится не по себе.

В овеянной особой романтикой «Обыкновенной истории» Галины Волчек на равных существовали, дышали, жили по крайней мере три эпохи. Труд­но так сразу назвать спектакль по классическому русскому роману, в котором с подобной легкостью и естественностью царили бы такие многомерность, объем, масштаб. Это была поистине живая, оду­шевленная и осмысленная классика, словно сама отвечающая на вечный вопрос: почему то или иное произведение переживает свое время, становясь нужным на все времена? Может быть, это было и потому еще, что в  «Обыкновенной истории» над всем происходящим витал тот аромат неизъяснимой грусти, название которой нашли некогда, в древ­ние века, японцы, — «печальное очарование ве­щей». Каких? Самых простых: юношеских грез и памяти об утраченном рае родного гнезда, первой любви и материнских писем, полных тоски и тре­воги, первого разочарования, крушения надежд и серьезного вхождения в то состояние, что имену­ется деловой жизнью...

Было в этом спектакле то, что особенно ценно и все выше и выше ценится с прожитыми годами и десятилетиями, — бережное прикосновение к рус­ской литературе, культуре, когда понималось: они нужны нам не только для того, чтобы с их помощью формировать и выплескивать, к изумленному вос­хищению зала, иносказания о дне нынешнем, — они необходимы сами по себе. Как свежий воздух. Как чистый источник.

Вряд ли я ошибусь, если скажу, что Галина Вол­чек-режиссер поняла это одной из первых. Потому настолько тонкими и точными были и остались ее обращения к русской классике.

В этом смысле интересно вспомнить две рабо­ты над драматургией А.П. Чехова — давнюю, над «Тремя сестрами», и совсем недавнюю, над «Виш­невым садом». И в том и в другом спектакле мож­но было бы отмечать более и менее сильные сто­роны, но они достаточно полно описаны в критике, хотя и не со всеми оценками можно согласиться. Здесь для меня важнее искусство интерпретации, совершенно особое, «Современнику» глубоко при­сущее, ощущение времени — его запросов, нужд, стремлений, пусть и не во всем и не до конца оформ­ленных. То смутное чувство, что предстает в пер­вую очередь в атмосфере спектакля, словно легкий аромат, витая над ним и окутывая зрителя своим флером.

Можно принимать или не принимать чеховские опыты Галины Волчек, но им нельзя отказать в главном — стремлении и умении пробудить в нас то чувство, которое некогда называлось очень точным, почти вышедшим из употребления словом «томле­ние». В сочетании сценографических элементов, му­зыки, точно рассчитанных мизансцен, ненавязчиво данных акцентов предстает ушедший мир, за кото­рый мы продолжаем цепляться, останавливая вре­мя, заклиная его.

Тщетно.

Но покажите мне человека, который согласится променять эту ностальгию по неведомому прошло­му на плакатную надежду на светлое завтра!

Нарушая вновь и вновь хронологию, я хочу вспомнить о спектакле, который до сего дня дер­жится в афише театра, — в 1991 году Галина Вол­чек поставила «Анфису» Леонида Андреева, пьесу, почти начисто забытую в нашем культурном насле­дии, да и вообще не имеющую богатой сценической истории. Конец 80-х — начало 90-х годов отме­чены в нашей театральной истории возвращением некогда забытого, умолчанного, запрещенного на сценические подмостки. Это было чрезвычайно ин­тересное время, которое пора бы уже осмыслить всерьез, подводя некий эстетический и этический итог недавнему театральному и культурному про­шлому. Но сейчас разговор не об этом.

В момент разгула всего и вся, в момент, когда подмостки театров захлестнула черная волна, Гали­на Волчек обратилась к загадочной пьесе с «дурной репутацией» (поставленные при жизни Л.Н. Анд­реева спектакли в Петербурге, Воронеже, Полтаве, Одессе, Пензе, Херсоне, Николаеве, Ялте, Севасто­поле, Москве успеха не имели, за исключением весь­ма относительного успеха, доставшегося на долю Е.Н. Рощиной-Инсаровой, сыгравшей Анфису в те­атре К.Н. Незлобина), чтобы спустя долгие десяти­летия попытаться осмыслить: что же стоит за мис­тическими фразами Бабушки о том, что все на свете уже сделано, сказано? Что — если сегодня, на ис­ходе столетия, мы остановились перед той же чер­той, за которой можно бесстрастно «взять в руки человеческий слух, взять в руки его строптивую душу, его пугливую и недоверчивую совесть, взять его чувство красоты, великое чувство, которое одно является источником всех религий, всех революций и переворотов — и над всем этим утвердить свое я, свою волю и царственную мысль... Пусть ненави­дят, но покоряются...»

Образ Анфисы, женщины, несущей в себе ад стра­сти, неизбывной, губительной, горькой, как яд, кото­рый она в финале насыплет Федору, невольно напо­минает сыгранную Галиной Волчек Марту в спектак­ле «Кто боится Вирджинии Вулф?». Разумеется, с необходимой поправкой: Россия начала столетия мало в чем сопоставима с Америкой середины века, да и возраст двух этих героинь разительно отличает­ся один от другого. И тем не менее Марта из пьесы Э. Олби, в сущности, предстает перед нами той же загнанной в угол, изведавшей беды, разочарования женщиной, что и Анфиса Леонида Андреева, сыгран­ная Мариной Нееловой. Сжигаемая изнутри тем же ядом, который она тщетно пытается залить вином, «разбавить» принужденным весельем.

Марта Галины Волчек помнится в подробностях и сегодня, потому что в ней мастерство актрисы, ее уникальный талант раскрылись особенно масштаб­но и полнокровно.

Но вернемся к «Анфисе».

Как всегда точно ощутив требования большого исторического, культурного Времени, Галина Вол­чек выбрала из наследия Леонида Андреева пьесу, напоенную томительным, жгучим ароматом высокой мелодрамы, в которой любовь, ревность, гибельные страсти, «печальная и темная душа», переплавляясь в определенную философию, как никакой другой «материал», соответствуют хаосу современности с присущей ему стертостью моральных основ, нрав­ственных критериев, самих понятий о Добре и Зле. Галина Волчек здесь была абсолютно, до мелочей, верна себе, своему пониманию задач искусства, театра.

К сожалению, это мало кем было оценено и тог­да, в 1991-м, и сегодня, когда спектакль «Анфиса» наполняется еще более тревожным и жестким смыс­лом. Но — такова горестная судьба почти всех спек­таклей: мы судим о них по премьерам и забываем с течением лет, а они продолжают жить, наполня­ясь каким-то новым содержанием, подчиняясь но­вым колебаниям общественно-культурного баромет­ра, порождая иные .смыслы...

Это относится не только к «Анфисе», но, пожа­луй, в значительно большей степени к спектаклю «Крутой маршрут», поставленному Галиной Волчек по мемуарной книге Евгении Гинзбург в 1987 году. 14 лет в афише театра — это своего рода рекорд, но и... своего рода издержка, потому что публика 2000 года — это во многом и то поколение, что в 1987 году было очень далеко от проблем, волновав­ших наше общество.

Сгусток живой человеческой боли выплеснулся в «Крутом маршруте» на подмостки, подобно мощ­ной струе, прорвавшей плотину. Забудется ли когда-нибудь, как все мы тогда взахлеб читали эти страш­ные страницы журналов и книг о прошлом, думая, говоря едва ли не только об этом, о том, что наше смутное знание облеклось в документальные свиде­тельства о том, как это было!.. Не случайно в спек­такле Галины Волчек рядом с артистами, вместе с ними, играют женщины, пережившие все это на самом деле — неожиданные аресты, физические и духовные истязания, перелом психики, муки катор­ги, которая ожидалась как избавление... Спектакль «Крутой маршрут» был и спустя десятилетие с лишним остался гражданским поступком театра — потому он и стал за это время своего рода ви­зитной карточкой «Современника». Но с 1987 года мы пережили по крайней мере несколько эпох, а потому, несмотря на переполненный зал, на тот темперамент, с которым продолжают играть в этом спектакле артисты, общая атмосфера зала ста­ла иной.

Сегодня охотнее реагирует зрительный зал на мо­менты комедийные. Можно сказать, что «случай» (конкретные судьбы персонажей, сыгранных Т. Дег­тяревой, Л. Ивановой) перевешивает «судьбу» (атмосферу допросов, политических споров Дерков-ской — А. Покровской, Ани Маленькой — Л. Кры­ловой, Анненковой — Н. Каташевой, невымышлен­ный трагизм Гинзбург — Е. Яковлевой, Зины — Л. Ахеджаковой, Милды — Л. Толмачевой, Ван­ды — М. Хазовой, Гретты — Т. Дегтяревой, Тама­ры — Е. Козельковой)...

И, к сожалению, сегодня это — реальность. По­чти инстинктивная попытка отодвинуться, отгоро­диться от беды, от боли (ну разве что мелодрамы составляют исключение), желание получить от те­атра отдохновение и развлечение.

Галина Волчек продолжает упорно с этим спо­рить, хотя несправедливо было бы сказать, что воз­делываемое ею поле — исключительно драма. Нет, истинную цену смеху в «Современнике» знали все­гда. И всегда умели ценить это качество — и во времена, когда в особой цене был «судорожный смех» (по определению А.В. Сухово-Кобылина), и когда надобился просто смех, над собою и над ок­ружающими.

В этом смысле нельзя не вспомнить спектакль «Ре­визор», поставленный Валерием Фокиным, который по сей день держится в афише театра: сегодня роль Анны Андреевны — единственная театральная рабо­та Галины Волчек-актрисы.

Ее Городничиха, как и всякая большая, серьез­ная работа большой, серьезной актрисы, обладает замечательной способностью изменяться с течени­ем времени, поворачиваясь разными гранями к той эпохе, что стоит нынче на дворе. Страшная, поч­ти пугающая в своей самоуверенной тупости, «упертости», Анна Андреевна Галины Волчек аб­солютно убеждена в том, что родилась для друго­го. Волчек играет драму недоданности — ей все кругом должны: внимания, почестей, беспрекослов­ного подчинения, признания ее вкуса, женственно­сти, некоего потаенного очарования, которому не­возможно не подчиниться. Отчего же возникает совершенно особая, гротесковая стихия, что со­путствует каждому выходу Волчек на сцену в этой роли?

От узнаваемости — в каждое время. Потому что могут, согласно классическому определению, изме­ниться фасоны пиджаков, платьев, но неизменяемой останется во все времена сущность человека, кото­рому, по его ощущению, недодали чего-то. И это смешно и страшно одновременно, потому что никог­да подобное чувство не замыкается в себе самом — оно всегда плодит фантомы.

Трактуя роль Анны Андреевны подобным обра­зом, режиссер и актриса не только сумели создать некое важное обобщение, но и по-своему чутко вслу­шаться в живой голос, в живую интонацию русской классики.

Говоря о Галине Волчек как тонком, чутком интер­претаторе отечественной классики, нельзя забыть и о спектакле «На дне» — он взорвал, подобно мощному снаряду, театральную Москву 1968 года, и мои дав­ние, юношеские впечатления о нем не потускнели, не стерлись, а продолжают жить: в лицах, в репликах, в отдельных эпизодах.

На мой взгляд, это — самая дорогая память о спектакле, потому что в ней сосредоточена власть ассоциаций. Вспоминается перспектива, в кото­рой время, театр, актеры, потаенный смысл хресто­матийно известных фраз, фрагменты сценографии сливаются в единое, не просто театрально целост­ное, но ставшее кусочком собственной жизни. И имен­но в этом сплетении понимается, осознается — что же есть режиссура. В данном случае — режиссура Галины Волчек, равная сверхзадаче «Современни­ка» в период его создания, на протяжении его су­ществования, включая и день нынешний.

В том давнем спектакле правила всем не только идея гражданственности (хотя в «Современнике» она всегда была и осталась едва ли не по сей день опреде­ляющей). Лучшими нашими театральными критика­ми справедливо отмечалось, что это был спектакль, в котором жили, дышали, страдали, пытались понять мироустройство и тайну человеческих взаимоотноше­ний живые, полноценные люди.

Ночлежка становилась своеобразным зеркалом мира, в котором социальная несправедливость уп­равляет судьбами, корежа их на свой лад.

Ночлежка становилась своеобразным Армагеддоном, где сошлись для последней битвы страсти и надежды, пороки и чистые мечты человеческие.

Это было царство людей, царство для людей. Тех, кто выброшен из жизни и смирился со своей участью. Или — затаил гнев, который рано или поздно про­рвется, выплеснется наружу, мощной волной смывая эту ночлежку, эту беспросветность, это жалкое подо­бие человеческого бытия...

Сегодня, с дистанции лет и десятилетий, мне ка­жется, что Галина Волчек в спектакле «На дне» особенно отчетливо, зримо, масштабно доказала не­обходимость и жизнестойкость классики, всякий раз при перечитывании задающей нам новые вопросы и по-прежнему не предлагающей ни рецептов, ни от­ветов. И сделала это глубоко осознанно, утверждая вновь и вновь позиции «Современника».

Почему-то мне не раз вспоминался спектакль «На дне» во время последней премьеры Галины Волчек, обратившейся на переломе столетий к зачитанному некогда до дыр (отнюдь не в переносном смысле!) роману Э.-М. Ремарка «Три товарища». Казалось бы, ничего общего между пьесой Максима Горько­го и романом немецкого писателя нет и в помине, но удивительным образом их крепчайшей нитью со­единяет одна из магистральных идей театра «Совре­менник», режиссера и актрисы Галины Волчек — идея человеческой ненужности, невостребованности миром, государством, обществом, друг другом.

Галина Волчек создает на сцене некую двойную атмосферу — Германии между войнами, в кото­рой медленно, но верно собирает силы «коричне­вая чума», в которой маются вернувшиеся с фронта Первой мировой молодые люди, еще не успевшие вдохнуть жизнь, а кислород уже перекрывается. И России начала 60-х годов, когда эйфория оттепе­ли еще позволяла дышать, но каждый новый гло­ток становился судорожнее предыдущего, потому что ясно было: все это не может быть надолго. И тог­да в нашу жизнь ворвался Ремарк со своим каль­вадосом, с поэзией проверенной окопами дружбы, с умирающими от чахотки изысканными, прекрас­ными девушками, с ощущением той же короткой передышки, что совпадала с окружающей действи­тельностью... Галина Волчек словно пытается для себя самой понять в спектакле «Три товарища» — как же все это совпало? чем так задевало? какие следы проложило это запойное и упоительное чте­ние в дальнейшей нашей жизни?

Волчек поступает так отважно, что дух захва­тывает, — она не боится перечитать то, что всегда страшно бывает с годами перечитывать. Отчего? Не оттого ли, что в этой небоязни торжествует вер­ность идеалам? И если так — громоздкость сцено­графии начинает восприниматься как олицетворение нашей памяти, в которой одно наплывает на другое, создавая причудливые контуры былого, где не все одинаково различимо. И если так — постоянно зву­чащая музыка становится единственно возможным фоном, на котором только и могут перетекать одно в другое фрагменты единой мозаики, равной нашей жизни, нашей судьбе, нашему прошлому. И если так, то пронзительно точно звучит мысль о том, что необходимо во что-то верить, а иначе зачем жить?..

Я не хочу подробно анализировать этот спек­такль, на мой взгляд, критикой действительно оби­женный. Можно не соглашаться с частностями, спорить с трактовкой образов, с выразительностью того или иного артиста в той или иной роли, но возможно ли не ощутить созданную в нем атмо­сферу, искупающую (не для всех, разумеется) мно­гое, очень многое.

И когда в финале спектакля распахивается осле­пительное небо с плывущими по нему прозрачными облаками, когда на автомобиле несутся куда-то сча­стливые, улыбающиеся три товарища и Пат, — ка­жется, что все еще продолжается, и этот полет уст­ремлен в будущее. Каким оно будет — никому не дано знать. Важно, что оно — будет...

Галина Волчек упорно, вопреки многому и мно­гому, верит. И так же упорно хранит то, от чего многие из нас гласно или втайне давно отреклись.

Это — удивительно.

Но это — так.

В одной из статей о творчестве Галины Волчек критик Вера Максимова очень верно и справедли­во назвала ее Победительницей. Сегодня я назвала бы ее Хранительницей. Вопреки складывающейся так, а не иначе реальности. Вопреки веяниям вре­мени. Порой — вопреки непониманию.

 

Отзывы зрителей
Пока никто не оставил отзывов об актере (Волчек Галина Борисовна). Вы можете стать первым
Оставить отзыв
Имя *
Текст *
Введите защитный код *
 

Москва, Чистопрудный бульвар, д.19А, Московский театр

Мы принимаем к оплате