Поиск мероприятия:

Ахеджакова Лия Меджидовна. Aктеры, в театр Современник

Мы рекомендуем
  • Сильфида

    28 июня
    Продажа билетов в Большой театр (Новая сцена)

    от 2000

    Купить билеты
  • Бал-маскарад

    29 июня
    Продажа билетов в Большой театр (Основная сцена)

    Купить билеты
  • Ариадна на Наксосе

    29 июня
    Продажа билетов в Большой театр

    Купить билеты

актерОна кажется маленькой девочкой в лесу. Лес боль­шой и враждебный, и за нее страшно: мало ли ка­кие злыдни могут обидеть ребенка? Но «ребенок» не робкого десятка. Как в сказке про трех поросят, три поросенка вместе побеждают одного отдель­но взятого волка, и хочется думать, их потенциа­ла хватит еще на нескольких хищников. История Лии Ахеджаковой напоминает эту замечательную сказку, недаром в бытность свою актрисой москов­ского ТЮЗа она играла Наф-Нафа, Нуф-Нуфа и Ниф-Нифа — всех троих.

Если, создавая Ахеджакову, Господь Бог решил на чем-то сэкономить, так, пожалуй, только на ро­сте. Характера, темперамента, обаяния и чувства юмора он не пожалел. Всего того, что требуется таланту. Что необходимо, но само по себе недоста­точно. Конечно, были и родители, от них ей тоже перепало многое, и самое ценное, возможно, уме­ние терпеть. «Умей нести свой крест и веруй». Нина произносит этот монолог и назавтра третьим классом едет в Елец, где образованные купцы… А Костя делает «чик чик». Так вот, Ахеджакова на Костю Треплева не похожа.

Несение креста каждый понимает по-своему. Лия, дочь актрисы и режиссера, с детства знала, что Театр требует жертв и что он их стоит. Вырос­ла она в Майкопе. Отец Лии, Меджид Салехович, окончил ГИТИС и стал главным режиссером Май­копского театра. Мать, Юлия Александровна Ахед­жакова, заслуженная артистка России. Изящная, стильная, красивая, с очень выразительным лицом... В Адыгейском драматическом театре имени А.С. Пуш­кина переиграла массу героинь: Анну Карени­ну, Марию Тюдор, леди Мильфорд в «Коварстве и любви». Похоже, эти роли ей доставались не по­тому, что была женой главного режиссера, а пото­му, что сама обладала сильным характером. Од­нажды заставила себя выйти на сцену в тот день, когда в доме стоял гроб с телом бабушки, ее ма­тери: не смогли отменить спектакль, ей пришлось играть. Отыграла — ни много ни мало — Сюзан­ну в «Женитьбе Фигаро», и у нее отнялись ноги. Она вообще много болела, у нее были больные легкие, но театр не оставляла. Так вышло, что в жизни Лии этот эпизод повторился спустя много лет: ей тоже пришлось играть, когда ее мать была уже очень плоха. После окончания спектакля Лии сказали, что Юлия Александровна скончалась. Так что изнанку красивой театральной жизни Лия зна­ла с самого начала. И поступать поехала не в те­атральный, а на факультет журналистики МГУ. Но на экзамене почему-то оробела, зажалась, хотя би­лет был по одному из ее любимых произведений (кажется, «Герой нашего времени»), и срезалась. И понесла свои документы медалистки... в Инсти­тут цветных металлов. Видно, ей в тот момент бы­ло все равно. Очнулась на втором курсе. Все сча­стливо совпало: ГИТИС тогда набирал адыгейскую студию, и ее, разумеется, приняли.

Училась — не ленилась, бралась за самые разные амплуа, играла и острохарактерные, и водевильные, и трагические роли, а когда окончила и стала артист­кой Московского театра юного зрителя, тут-то и на­чалось. В театр ее взяли по рекомендации Льва Абрамовича Кассиля. Главный режиссер ТЮЗа Борис Гаврилович Голубовский репетировал пьесу Кассиля «Будьте готовы, ваше высочество!». Ахеджакова сыг­рала мальчика Тараску. Первой главной ролью был Денис Кораблев, постоянный персонаж Виктора Дра­гунского, названный так в честь настоящего мальчи­ка Дениски, сына писателя. Голубовский сделал спек­такль по пьесе Драгунского «Пожар во флигеле, или Подвиг во льдах». Рецензий на него нет, зато есть стихи, сочиненные в Лиину честь автором:

От Парижа и до Кракова
Трубы славы донеслись.
Славься, Лия Ахеджакова!
Славься, девочка Денис!

Вот так, с амплуа травести, началась ее карье­ра, и стали ей давать роли всевозможных мальчи­ков и девочек. И хотя ей самой кажется, что роли мальчиков ей не удавались, мордахи ее мальчишек на старых фото (Тарас Бобунов, американский пар­нишка Джордж Роб-Робсон в «Дорогом мальчике», Дениска) очень хороши. Поверить, что это женщина, актриса, невозможно!

В театре приходилось играть не только детей, но и зверюшек, и какие-то утюжки, и даже... Ржавчину в новогоднем представлении. В спектакле по Алану Милну «Винни-Пух и его друзья» Ахеджаковой на­дели ослиные уши и сделали Иа-Иа, заранее ждущим неприятностей. А поскольку Лия — природный пес­симист, ее друзья шутили, что она и есть Иа-Иа.

В Москве, без дома, без родителей, было ужас­но одиноко. «Очень страшно! Безысходность», — говорит Лия, и вид у нее становится такой, словно она опять очутилась в том времени. Она много смот­рела, бегала по театрам, на просмотры замечатель­ных фильмов, а все равно — одиночество пресле­довало. Хотя друзья появлялись, у нее вообще дар дружить с людьми. Теперь у нее их уже набра­лось немало. А в первые московские годы мучилась одиночеством и безысходностью. В ТЮЗе работала Мика (Мирра) Ардова, жена Бориса Ардова и не­вестка Виктора Ефимовича. Мика и привела Лию в этот грандиозный дом на Ордынке, где живала подолгу Анна Андреевна Ахматова, откуда поехал в ссылку Иосиф Бродский. Там была своя особая атмосфера, и те, кто прошли через этот блистатель­ный гостеприимный дом, уже никогда ее не забы­вали. Там (что очень важно для начинающего ар­тиста) впервые услышала: «Какая вы талантливая!» Это ей сказала Нина Антоновна Ольшевская, акт­риса ЦАТСА, жена Виктора Ефимовича Ардова. А она играла в основном детишек и зверушек.

Первую роль, вызвавшую настоящий резонанс, сыграла в тридцать лет, когда Павел Осипович Хомский, новый главный режиссер ТЮЗа, поста­вил «Мой брат играет на кларнете», спектакль, о котором много говорили и писали. Старшеклассни­ки в анкетах и отзывах (есть такая форма работы педагогической части детских театров) как один от­вечали, что больше всех им понравилась Женька — Ахеджакова. Женька — семиклассница, сестра ге­роя, юная тиранка, решившая стать сестрой гения и посвятить жизнь брату. Женька назойлива и бес­пардонна, на родителей смотрит свысока, на стар­шего брата — как на собственность, которой будет управлять ради его же блага. Нечего таланту тра­тить время на любовь, считает Женька и изо всех сил мешает брату общаться с красоткой Алиной. Женька хочет казаться умной и большой, а мы ви­дим ее детскую уязвимость упрямицы и максима­листки. То был конец шестидесятых — время, ког­да общество осознало все прелести насильственного осчастливливания. Повестью Анатолия Алексина «Мой брат играет на кларнете», напечатанной в жур­нале «Юность», зачитывались. Театр сделал из по­пулярной повести водевиль, одна Ахеджакова пы­талась играть драму.

Это было время расцвета таланта Лидии Нико­лаевны Князевой. Лия и сегодня считает ее великой актрисой. До Князевой роли травести раскра­шивали одной краской: сорванец, хороший маль­чик, отличница. Князева подняла планку, первой стала играть детей не в черно-белом, а в цветном изображении. Учась у нее, Ахеджакова и в дет­ских своих персонажах искала двойственность, желание контакта со старшими и несоответствие взрослого мира ожиданиям ребенка. Ее герой не принадлежали ни к одному конкретному амплуа, что милы педагогическому сердцу: они не были по­ложительными героями, примерными детками, и не были махрово-отрицательными, подлежащими пе­рековке. Конфликт лежал не во внешней ситуации, а в их душах. Несмотря на то, что ее гитисовские педагоги В.А. Вронская, М.П. Чистяков и Н.С. Девичинский учили, что актер обязан знать истинную цену того, кого он играет, Ахеджакова, наверно, и не смогла бы сыграть подонка. Даже если бы ей дали роль злодея, зал был бы на стороне ее пер­сонажа.

Самая любимая роль тюзовского периода Ахеджаковой — Пеппи Длинныйчулок. Но ее никто не знает: спектакль молодого тогда режиссера Миха­ила Левитина не выпустили. Очень обидно, ведь это именно ее роль. В «Двух кленах» она играет заколдованного брата Федора и сидит весь спек­такль в клене, так что слышен только ее голос. Ко­нечно, и голосом можно многое сыграть. Ахеджакова, как джазовый музыкант, играет ритмами. Она и в движении поразительно музыкальна. Умеет держать паузу, быть несуетливой. Движение слов­но живет у нее внутри, будто там помещен малень­кий хитроумный механизм.

В 1976 году в журнале «Театральная жизнь» по­явилась статья А. Земновой: «Творческую судьбу Ахеджаковой, пожалуй, можно назвать счастливой. Она не знала поражений, о ней много и восторжен­но писали в прессе». А в это время Ахеджакова с ума сходила от ощущения нереализованности! В лучшем случае ей давали старушек. С тридцати лет использовали на старушечьих ролях, хотя ни обликом, ни темпераментом — никакая не старуха!

Глаз живой, коварный, кокетливый. А всему виной спектакль «Я, бабушка, Илико и Илларион», по­ставленный Гигой Лордкипанидзе, где Лия сыгра­ла бабушку, пожилую гурийку. Походочку ей сде­лала мелкими шажочками, но старушку сыграла мо­лодую, умеющую радоваться жизни. Она светилась даже в момент ухода, предлагала внуку выпить бо­кал вина, и... вино проливалось... Бабушки боль­ше не было.

Между прочим, много лет спустя Лия скажет в одном интервью, что никогда не играла смерть, боялась, что может отозваться в ее судьбе. Как предостережение вспоминала последние работы в кино Иннокентия Смоктуновского, умершего еще до окончания телефильма «Вино из одуванчиков», Анатолия Папанова («Холодное лето 53-го»), Пав­ла Луспекаева (таможенник Верещагин в «Белом солнце пустыни»). А потом поборет страх и сыг­рает Пульхерию Ивановну в «Старосветской люб­ви», где ее героиня заранее почувствует приближе­ние конца и примет его смиренно, как переход к иной жизни. Когда на репетициях умершую Пуль­херию Ивановну подняли и понесли, а потом еще поставили крест на могилу, у Лии хлынули слезы. Пришлось перешагнуть через свои страхи, нару­шить данные себе обещания. Актерам часто прихо­дится совершать над собой насилие, ломать себя. Это входит в минусы профессии, но по жизни иногда оказывается плюсом, заставляет раздвигать самому себе уготованные рамки.

Ахеджакова рамок и вообще всякой несвободы страшно не любит. Жмущие туфли сводят ее с ума. Если браслет на часах давит, тут же снимет и от­швырнет подальше. Терпеть не может покушений на свой независимый мир и потому очень насторожен­но относится к представителям прессы. Тут ей по­чему-то уже несколько раз не везло, журналисты пользовались ее наивностью и придумывали какую-нибудь историйку просто из желания огорошить пуб­лику пикантной жизнью звезды.

Деликатная, тактичная — это раз. Гордая — это два. Как это — пойти просить роль?! Выработала себе в юности правило: никогда ничего не просить, всю жизнь старалась соблюдать. Один раз не вы­держала, написала заявление в Управление куль­туры, что восемнадцать лет сидит на одной ставке сто двадцать рублей и просит прибавить двадцать рублей. В ответ Управление культуры прислало в театр бумагу: удовлетворить просьбу и устано­вить актрисе Ахеджаковой оклад сто десять рублей (110 руб.)! Вот ведь лишний раз подумаешь: сто­ит ли просить?

И вот такая гордая, ничего не просящая Лия иг­рает детей и старушек, подсовывает, правда, режис­серам пьесы, где могла бы сыграть, но живет глав­ным образом надеждой. Ну, снимается иногда в кино, в эпизодике. Вот в фильме «Ищу человека» сня­лась. Даже неправильно будет сказать «снялась в фильме», потому что ее на пробы пригласили, и она там с ходу, от себя, так сымпровизировала, что эти кадры, не переснимая, включили в фильм. Фильм цветной, а эпизод с Ахеджаковой — черно-белый. Ощущение достоверности — полнейшее! И за этот трехминутный эпизод получила в Швейцарии, на Международном кинофестивале в Локарно, премию за лучшую женскую роль!

Еще снялась в картине «Журавль в небе». Сыг­рала комедийную роль — наивную и мечтательную Розу Козодоеву, киномеханика с представлениями о жизни, взятыми из лент, которые сама же и кру­тит. Над Розиными мечтами улыбнешься да тут же и пожалеешь ее, одинокую, немолодую, у которой все лучшее — на экране кино.

В жизни Ахеджаковой кино многое изменило. Началось с «Иронии судьбы, или С легким паром!» Эмиля Брагинского и Эльдара Рязанова. Для Ахед­жаковой по сценарию был всего-навсего комедий­ный эпизод, а она сыграла характер, сыграла судь­бу. Теперь это уже классика советского кино и пе­ресказывать сюжет необязательно, да удержаться трудно. К героине фильма Наде заходят две ее по­други (В. Талызина и Ахеджакова), тоже учитель­ницы. Они хотят посмотреть на ее жениха Иппо­лита и пожелать счастья. Что мужчина оказался не Ипполитом, они не слышат. Главное, у Нади все хорошо, чему они искренне рады. У них-то, судя по всему, личная жизнь не удалась. Особенно ма­ло шансов у той, маленькой, восторженной, что с жадностью ловит хоть тень от чужого праздника. Но как она счастлива за Надю, как преданно смот­рит! Как выглядывает откуда-то снизу блестящий ахеджаковский глаз, когда Талызина дергает ее, пойдем, мол, пойдем. Как вольно, раскованно сыг­рала Ахеджакова! Ей и текста понадобилось две-три реплики, а мы уже все поняли про ее ге­роиню. И если открытием новой кинозвезды мы обязаны Рязанову, пригласившему никому не изве­стную актрису в свою ленту, то уж роль она сде­лала, можно считать, сама.

Дальше, снимая «Служебный роман», режиссер уже точно знал, что она там будет. Роль секретар­ши в пьесе Брагинского и Рязанова «Сослуживцы» была написана на актрису явно других данных: молодая бойкая «охотница», точно знающая, чего ей надо от жизни и как этого достичь. Она и на­чальницу свою поучать готова. «Если секретаршу Верочку сыграет такая актриса, как Ахеджакова, — сказал Рязанов, — это обретет второй план, и сме­яться будут по-другому». И они с Брагинским вне­сли правку в сценарий, переписав персонаж. Уроки Верочки Ахеджаковой, как одеваться, как ходить, как вести себя, как нравиться мужчинам, которые она дает Кулагиной — Фрейндлих, стали одними из лучших сцен. А Верочкины разговоры по телефону, из которых мы узнали, что и у нее есть проблемы!

Картина только выходила, а на рекламном щите у кинотеатра «Художественный», где были перечис­лены А. Фрейндлих, А. Мягков, О. Басилашвили и С. Немоляева, кто-то из зрителей от руки при­писал с несколькими восклицательными знаками: «Ахеджакова!!!» Ее поставили в этот звездный ряд, в сущности, за две неглавные кинороли. Хотя меж­ду «Иронией судьбы» и «Служебным романом» она еще снялась у Алексея Германа в фильме «Двадцать дней без войны». И снова в маленьком эпизоде дала целую судьбу. У ее героини муж на фронте, и вдруг ей передают его часы. Казалось бы, все понятно: он убит. Но у миниатюрной женщины, за чью руку держится маленький сын, больше ничего нет, кро­ме ожидания, что он вернется. Нет сил, она и жи­вет одной лишь верой в его возвращение. И она не примет эту горькую весть, оттолкнет, попросит сры­вающимся, хриплым голосом найти ее мужа там, на фронте, и сказать, что его ждут. Что она его ждет... Актриса сыграла то, что умеет и любит играть: че­ловека, не подчинившегося обстоятельствам. Чело­века неустроенного, внешне бессильного и ничем не прикрытого, но, по сути, крепко стоящего на ногах, защищенного своей верой.

Рязанов первым увидел огромные, не раскрытые тогда театром залежи таланта актрисы. Таланта чаплиновского склада, когда нелепый вид и странное, смешное поведение накладываются на серьезное от­ношение к происходящему. Ее органичность клоу­нессы запросто соединяется с вдумчивым, лириче­ским, а порой и трагическим взглядом на жизнь. Роль Елены Малаевой в «Гараже» писалась для Ахеджаковой. Никого другого Рязанов в этой роли снимать не стал бы. Если бы Ахеджакова не могла, вспоминал Эльдар Александрович, он бы перенес съемки на другой период. Без нее картины бы не было. Хрупкая, слабая, неказистая Малаева — ге­роиня, воплощение совести и решимости. Это было время, когда красивые, киногеничные мужествен­ные герои уже не являлись больше положитель­ными, они сходили с экрана и со сцены, их место пустовало. Но кто-то же должен был совершать по­ступки, брать на себя смелость, противостоять, быть рыцарем без страха и упрека. Так Ахеджакова за­крепила свое новое амплуа, оно не укладывалось в классический ряд театральных амплуа (героиня, инженю, травести, гранд-дама, субретка...). Я на­зову его совестью.

А в театре... Что ж, в ТЮЗе она получила в 1970 году звание заслуженной артистки России, но не получила ролей, о которых мечтала. От того, что играла, удовольствия было мало, и в 1977-м Ахеджакова стала актрисой «Современника». Туда ее привел Валерий Фокин, недавно начавший ра­ботать в театре и выпускавший спектакль за спек­таклем. Первые годы ей и здесь доставались опять-таки роли старушек, поначалу из-за того, что заболевала Добржанская или еще кто-нибудь, а потом так и привыкли. «Послужной список» Ахед­жаковой в «Современнике» читаешь как скорб­ную повесть: все чьи-то мамы, свекрови, тети Сони. Советские старушки — и никакой классики. Ахеджакова говорит, что к тому времени смири­лась со многим в своей жизни: что не будет в Па­риже, не увидит живьем тех картин, которые меч­тала увидеть, не сыграет своего любимого автора Ф.М. Достоевского. Не думаю, что она способна к смирению, не такой она человек, но ей так каза­лось.

И вот, наконец, после восьми лет скромного су­ществования молодой актрисы на старушечьих ро­лях в «Современнике» настал ее час. В театр при­шел Роман Виктюк, большой спец по драматургии Людмилы Петрушевской. К тому времени за ним числились две блистательные студийные постанов­ки ее пьес «Уроки музыки» и «Чинзано». Не слу­чайно они были сделаны в студиях, а не в госу­дарственных театрах. Во-первых, цензура. Теат­ры могли играть только литованные пьесы, то есть получившие разрешение на публичное исполнение. А в студийных подвальчиках могло пройти и так. Но была и вторая причина: язык. Пьесы Петрушевской были написаны новым, непривычным язы­ком. Языком, похожим на тихий задушевный раз­говор, где слова не строятся, как бравы молодцы на параде, а набегают друг на друга нестройной волной. Гонятся друг за дружкой, пенятся у бере­га и в притворном испуге отбегают. Чтобы овладеть этим новым языком, профессионалу надо забыть, что он умеет, к чему его призывали, чего от него требовали в отколе и в театре. Не каждый спосо­бен учиться заново. Ахеджакова оказалась потряса­ющей ученицей! Как она говорит, «сдалась Виктюку с потрохами». Она умеет сдаваться режиссеру, потому что знает: только так ей удастся возродиться заново. Пройдет пятнадцать лет, и она сама' будет просить об этом и Валерия Фокина, репети­руя «Старосветскую любовь», потому что в соав­торстве с режиссером актеру комфортно, приятно,, но только при полной добровольной капитуляции он может снять старую, задубевшую актер-актерычеву кожу, забросить отработанное приемы, за­быть штампы.

«Квартира Коломбины» Петрушевской стала те­атральной колыбелью новой Ахеджаковой. Автор и актриса идеально подошли Времени и друг другу, а Виктюк в театре сослужил Лии ту же службу, что Рязанов в кино. Пришло время трагикомедий, вре­мя смешения любви и ненависти, боли и обожания. Героини Петрушевской воплощали в себе так мно­го противоречивых черт, так много боли и обиженности жизнью, подавленности и света, что для них нужны были ни много ни мало Инна Чурикова и Лия Ахеджакова. Ленкомовские «Три девушки в го­лубом» с Чуриковой и «Квартира Коломбины» в «Современнике» вышли почти в одно время.

«Квартира» состояла из четырех самостоятель­ных маленьких пьесок: «Любовь», «Лестничная клетка», «Анданте» и «Квартира Коломбины». В каждой Ахеджакова играла центральные роли. Они были словно выписаны на нее! В первой новелле молодожены Света (Ахеджакова) и Толя (Авангард Леонтьев) возвращались из ЗАГСа до­мой. Да, собственно, дома у них не было: была комната, где жили Света и ее мама. Мама на день уехала к каким-то не то знакомым, не то дальним родственникам, чтобы не мешать молодым.

А молодые не очень-то молоды, не красивы, не влюблены. Давно когда-то вместе учились, но не проявляли интереса друг к другу. Теперь оба абсо­лютно одиноки, и эта попытка сближения — из раз­ряда последних надежд. Толя даже признается, что не может любить, что ничего не испытывает к Све­те, а других женщин вообще с трудом терпит, так что «ничего» — не так уж мало. Как будто из это­го «ничего» можно построить семью! Но Света, сняв тесные туфли на высоком каблуке и сразу став маленькой, будничной и жалкой, обвиняет Толю, что женился он потому, что ему негде жить. То есть из корыстного расчета. А тут еще является мама, тоже фрукт. Ей захотелось домой, почему это она должна обивать пороги у чужих людей?! Мамаша подливает масла в огонь, клянет жалкого женишка и добивается того, что Толя уходит. Но за ним ухо­дит и Света. Нападки матери заставили ее пожалеть Толю, сделали их со Светой союзниками...

Ахеджакова и Леонтьев сыграли два отдельных одиночества, неуклюжую попытку единения, потом откат... и снова надежду. Их персонажи удивитель­но подходили друг к другу, словно их так и выле­пили — парой. Потом они были партнерами опять-таки у Виктюка, в «Стене» А. Галина, где он играл администратора филармонии Пузина, а она — веч­но простуженную от холодных гостиниц, безголо­сую примадонну Маргариту Мостовую. Мостовая была для Пузина всем и, зная это, играла в свобод­ную женщину, издевалась, рвалась менять жизнь.

Виктюк понял, что Ахеджакова и Леонтьев — дуэт от Бога, еще на первом спектакле, на «Квартире Коломбины».

Во второй новелле — она называлась «Лестнич­ная клетка» — Ахеджакова снова играла одинокую женщину. Ее Галя отважилась даже на знакомство по объявлению, только бы успокоить старенькую и больную маму, подарив ей внука. Однако ничего путного из этого не вышло. Двое дружков решили, что такое знакомство — всего лишь удобный повод выпить и слинять. Большего им и не нужно. И бед­ная Галя, уже раскусив ситуацию и стыдясь сосе­дей, щедро угощает их: ладно уж, раз заготовлено!

Эти две новеллы дышат такой безнадежностью и в то же время надеждой! Беспочвенной, ни на чем не основанной. Архитектура спектакля выстроена безупречно: от горечи реалистических сцен к праз­днику театральности.

Театральная условность второго акта контрасти­ровала с безусловным, низким бытом первого. В «Анданте» даже имя героини было необычным: Ау (сокращенное от Аурелии). Ау, хрупкая, бледная замухрышка, похоронившая ребенка и брошенная мужем (Боже мой, несчастье за несчастьем!) ока­зывается волею случая рядом с... инопланетянами. Не с настоящими инопланетянами (это, конечно, шутка), а с существами словно с другой плане­ты — высокими, шикарно одетыми красавцами. В их беззаботной жизни принцев и принцесс все по-другому: живут за границей, тряпок — девать некуда, от скуки употребляют какие-то таблетки: выпьют и чувствуют себя счастливыми. А чего бы им и так, без таблеток, не радоваться жизни? Ведь у них все есть! И семья (правда, странноватая —

 один мужчина на двух женщин), и все-все, о чем только мечтает Ау, маленькая Золушка, которой вряд ли суждено стать Принцессой. Спектакль словно наделил речью тысячи бедных золушек, озвучил их потери, их сиротство, их слезы и на­дежды.

Последняя, четвертая новелла, давшая название всему спектаклю — «Квартира Коломбины», явила другую героиню. Прима, жена режиссера, этакая хозяйка театра, мнящая себя хозяйкой жизни, ре­петирует дома с молодым актером. Мужа нет, и она вертит юношей как хочет, словно отыгрывается за все, что недодано жизнью предыдущим ее персона­жам. Это была не грустная повесть о Золушке-замарашке, а ироническая феерия из жизни Мачехи, добившейся своего... и чужого тоже.

Виктюк делал ставку на театральность, Петрушевская и Ахеджакова — на глубину переживания, на анатомию одиночества, на бездонность отчаяния. До сих пор помню горечь тех историй, даже те­перь, когда прошло пятнадцать лет. Ахеджакова настолько полюбила своих героинь Свету и Галю, что много лет играла выездные спектакли, куда входили «Любовь», «Лестничная клетка» и напи­санная Николаем Колядой одноактовка «Половики и валенки».

«Квартира Коломбины» послужила в театраль­ной жизни Ахеджаковой водоразделом. Теперь она получила, наконец, право играть то, что свойст­венно ей, что она умеет как никто. Следующим ее спектаклем стала «Восточная трибуна» Александра Галина.

Галин был восходящей звездой. Его драматур­гия, как и пьесы других авторов, так называемой новой волны (Л. Петрушевской, В. Арро, В. Славкина, А. Казанцева, А. Соколовой) были честным, насколько то было позволено, разговором о реаль­ной жизни. О пустоте, ложных идеалах, безнадеж­ной усталости перед лицом тотального вранья. На­чиная с «Восточной трибуны» (которая вообще-то была не первой его пьесой), Галин стал постоян­ным автором «Современника» и по количеству пьес в афише со временем догнал и даже, кажется, обо­гнал Виктора Сергеевича Розова.

Режиссер спектакля Леонид Ефимович Хейфец дал Ахеджаковой самую ее роль — роль Совести по имени Вера Семенихина (apropos, это имя ка­жется мне очень подходящим героиням Ахеджаковой, ибо выражает ее главную тему). В небольшой провинциальный город, в котором Вера живет всю жизнь, приезжает бывший друг Вериной юно­сти Вадим Коняев (эту роль играл Олег Табаков). После школы он уехал учиться в консерваторию и, несмотря на то что высот не достиг и карьеры не сделал, стался" в Москве. А теперь он едет со сво­им шурином на юг и в свой городишко заехал про­дать кое-какие заграничные шмотки, потому что им нужны деньги. Шурину легко: он здесь никого не знает; идея толкнуть шмотки, собственно, шури­ну и принадлежит. Он молод и вообще без комп­лексов. А Коняеву, как и всем его сверстницам, за сорок. Они уже понюхали жизни, и у каждого от этого своя «одышка». Пять женщин — пять харак­теров, умений жить, темпераментов. Ни одной лег­кой, счастливой судьбы, такой, чтобы порадовать­ся или позавидовать. Та, что была самой красивой, когда-то нравилась Коняеву, продала себя за карь­еру, замуж вышла за такого же точно карьериста.

Семенихина — Ахеджакова — самая въедливая, бес­компромиссная, угрюмая. Именно она заставляет устыдиться, потому что осталась той же идеалист­кой, что была в семнадцать. Она неважно одета, но — единственная из всех — не заинтересовалась тряпками, ничего не захотела примерить. Знала, что не на что покупать. Она несла свое одиноче­ство как судьбу. Впрочем, она не была совсем уж одинокой: у нее была подруга Наташа Самохвалова (ее играла Елена Миллиоти), легкомысленная и заводная — полная противоположность Вере. С такими, как Наташа, легко, а перед Верой испы­тываешь стыд. Не важно, виноват, не виноват — стыд за то, что жизнь такая, какая есть. Ахеджа­кова играла женщину, в чьей жизни многое не состоялось, но она не смирилась и не будет ми­риться с тем, что считает недостойным. Никакая ржавчина не касается таких душ. А тела там так мало, что понимаешь: оно у души в полном под­чинении.

Зато в «Крутом маршруте» Евгении Гинзбург Ахеджаковой пришлось играть другое: бренное тело, не освещенное светом души. Актрисе до­сталась роль Зины, жены Председателя Совнарко­ма Татарстана. Необразованной женщины, благода­ря карьере мужа поднявшейся вверх, возомнившей себя Бог знает кем и в один миг сброшенной в про­пасть. Наверняка Гинзбург встречалась с такими женами. Ее мужа взяли, взяли и ее. Мы узнаем это в тот момент, когда Зину вталкивают в многонасе­ленную камеру. Она — элегантно одетая дама, дер­жится неприступно-гордо, отчужденно. От Евгении Гинзбург, бросившейся ее обнимать, подчеркнуто отстраняется: не хочет «ронять себя», общаясь с врагом народа. Через несколько минут Зину уводят, а когда снова вбрасывают, ее лицо разбито, вид ее ужасен. Женщины вскакивают, жалеют ее, Гинзбург снимает свой жакет, чтобы ее укрыть. «Ме­ня расстреляют?» — рыдает Зина и тут же на­чинает вычислять, кто мог очернить ее. Почему — понятно: из зависти. Зина — антипод Евгении Гин­збург. Существо без стержня. Лицо неодухотворен­ное. Такие, как она, ломаются «на раз», все под­писывают, всех выдают. Во втором акте Зина уже с бритой головой, в платочке. Несчастная, заби­тая до безумия татарка. Ее швыряли из тюрьмы в тюрьму, она забыла русский язык и бормочет по-татарски. Ее били, теперь и она чуть что кидается в драку. Похожа на животное...

Когда я спросила Ахеджакову, с кого она дела­ла эту роль, был ли у нее прототип, Лия Меджидовна ответила: «Ни с кого. С себя делала. Нам не надо тут прототипов: мы сами такие, это у нас в генах. Мы все — эта Зина! Вся Россия — Зина!» И заговорила нервно, зло о тех, кто голо­сует за коммунистов, уже имея за плечами страш­ную память советской, и не только советской, ис­тории. В политику Ахеджакова не втянута, но ее нельзя назвать равнодушной. Во всех своих прояв­лениях она человек не индифферентный, искрен­не заинтересованный. Даже мимо нищих так не пройдет - подаст. В ней много взаимонесочетающихся качеств. Но в ней они как-то уживаются все вместе, как в сказке «Теремок». Словно все ее пер­сонажи оставили на память что-то из своих харак­теров. То Ахеджакова проявляет смелость отчая­ния, вплоть до участия в политических акциях в октябре девяносто третьего. То в приватном разго­воре чрезмерно осторожно подбирает слова, чтобы! не дай Бог, никого не задеть. Но при этом иро­нична бывает — страсть. Как-то ее даже прораба­тывали на Худсовете театра за то, что оказывает вредное влияние на молодежь своей иронией. А од­нажды сняли с роли на «Ленфильме» из-за свеже­го постановления «Об оптимизме в советском ки­ноискусстве». Оптимизма им, видишь ли, в ней не хватило! А ведь умеет быть бесшабашно веселой.

В «Виндзорских насмешницах» ее миссис Форд только вышла на сцену, как уже аплодисменты. Это авансом — она еще ничего не успела, но зри­тели правы: миссис Форд — главная удача спек­такля. Она напоминает здесь маленькую хорошень­кую кошечку, в движениях грациозную, ничем не стесненную. Рыжие густые волосы взбиты в высо­кую прическу. Она то вкрадчиво-нежна, то шалов­лива и груба. Одинаково свободно чувствует себя и в платье с кринолином, и в неглиже. Поморочить голову Фальстафу — самое милое для нее занятие. Чтобы потом выставить его на посмешище с наи­скромнейшей фарисейской улыбочкой. А то, что там у них с сэром Фальстафом произошло под сто­лом... о! ничего особенного. Миссис Форд грешит с такой изящной легкостью, что язык не повернет­ся назвать это грехом. Наверно, самому Шекспи­ру было бы приятно узнать, что пройдет четырес­та лет — и миссис Форд наградят веселой премией «Золотой Остап».

За роль Рахели в «Трудных людях» (постанов­ка Г. Волчек) Ахеджакова тоже получила приз — приз фестиваля «Московские сезоны». Она и Игорь Кваша сыграли брата и сестру — два одиночества. К этим двум забавным и трогательным людям, Рахели и Саймону, несущим тему неустроенности и изгнанничества, добавляется третий, Лейзер, потен­циальный жених (Валентин Гафт). Его привез из Иерусалима Саймон. Привез на свои деньги, что­бы выдать замуж свою немолодую сестру. Саймон ее любит и хочет видеть счастливой. «Ну, улыб­нись, — просит он, а увидев ее вымученную улыб­ку, говорит: — Лучше не надо». Рахель — Ахеджакова похожа на нахохлившуюся птичку. Зябко кутается в свой жакетик, молчит. Брат хочет, что­бы она сказала жениху, что ей сорок один, но она говорит как есть: сорок четыре. А жених еще тот фрукт! Выпытывает, нет ли у нее недостатков, ко­торые были у его первой жены: любит ли ходить в кафе? сливает ли масло после жарки, как эко­номная хозяйка? Рахель терпит. Лейзер занудству­ет, устраивает сцену обиды. Саймон старается все поправить и склеить пару, поскольку у него нет де­нег на обратную дорогу жениху. Во втором акте Рахель взрывается: «Даже у мячика есть свой пре­дел.» Ее терпению пришел конец. Неужели надо унижаться?! Лучше быть одному, чем в дурном обществе, говорили древние римляне. Я думаю, эта сентенция близка Ахеджаковой в ее собствен­ной жизни, а уж сколько ее героинь живут в соот­ветствии с этим правилом — не сосчитать. К при­меру, Леона Доусон в спектакле «Предостережение малым кораблям» Теннесси Уильямса.

За роль Леоны Доусон ей не дали ничего, ни­каких премий, но эта роль для нее дороже многих других. Ахеджакова любит ее, несмотря на про­хладные оценки критики. Сыграть в пьесе Теннес­си Уильямса было ее многолетней страстной меч­той. Она относилась к Уильямсу как к вершине, на которую только дайте взобраться... Но «Современ­ник» за этого автора не брался. И наконец три года назад Волчек пригласила молодого американского режиссера Ричарда Корли. Он приехал с тем, что­бы поставить «Предостережение малым кораблям», повторив известный спектакль, который когда-то шел с большим успехом в Лондоне. Идея странная! Российский психологический театр ставит спектак­ли на актера. И наши артисты терпеть не могут вводы, когда артист должен войти в чужую роль, как в сшитый на другого костюм. Здесь же в си­туации ввода оказались все исполнители! Получи­лось нечто вроде «На дне» по-американски. «Дно» не так мерзопакостно, как в драме Горького: все-таки американский бар на вольном Тихоокеанском побережье — не наша душная ночлежка, в которой легче умереть, чем жить. Однако западные персо­нажи напоминают российских некоторым безволием, желанием устроиться за чужой счет и пристра­стием к спиртному. Самое доблестное существо здесь Леона. Она более всех достойна счастья.

Леона — это вечная, больная тема Ахеджаковой: желание поделиться своим теплом и невозможность быть понятой. Леона всегда находит, о ком за­ботиться, и при этом ее сердце разрывается от жуткого одиночества. В сущности, ей не на кого рассчитывать. Ее жизнь на колесах, в собственном трейлере, особая форма независимого сущест­вования, протеста. Она — максималист: ей нужна любовь так любовь, а не сделка, дружба так друж­ба, а не жалкое предательство. Как только ее ма­теринское отношение к людям терпит очередное ра­зочарование, она садится в трейлер, едет в другой город и начинает жить заново. Чем запоминается я? Что в ней такого особенного? Что говорит о ее хрупкой силе? Одиночество в ее голосе и во всем облике, серенький холщовый кос­тюмчик и сиреневый платочек на шейке, ее страсть к бесконечному прослушиванию скрипичного кон­цепта Чайковского, который когда-то играл ее по­койный брат. Она не из тех, кем можно помыкать и кто легко прощает подлость. Она человек убеждений и плохое никогда не объявит хорошим. Она - вечный путешественник, маленький кораб­лик которому должно остерегаться бури, а он, не­счастный утлый кораблик, бросается очертя голову в самый шторм и туман.

В сущности, играя Леону, Ахеджакова рассказа­ла самое себя. Только в ее собственной жизни дол­гий период одиночества и неустроенности остал­ся позади. У нее любящий муж и теплый дом, вер­ные - через всю долгую жизнь - друзья. Самые разные роли. Только что снялась в новом фильме Рязанова «Старые клячи». Она — одна из самых популярных актрис.

Лия Ахеджакова участвует в спектаклях: Крутой маршрут, Игра в джин

Отзывы зрителей
22.06.2014
Сидорф

Моя любимая актриса!

Оставить отзыв
Имя *
Текст *
Введите защитный код *
 

Москва, Чистопрудный бульвар, д.19А, Московский театр

Топ-мероприятия
Мы принимаем к оплате